Так, покуривая и успокаиваясь, Коба всё больше и больше убеждался, что выбор на Генрихе Ягоде он сделал верный, мстить за Свердлова тот не собирался, и если сидели в его голове подобные мыслишки раньше, то давно выветрились; мудрость, обретённая в аппарате ОГПУ, взяла своё. Ягода без сомнений выполнит любой его приказ, если станет морочить голову и гадать Железный Феликс. Впрочем, поморщился Коба, так ли тот крепок, и невольная презрительная гримаса исказила его физиономию. Старые чекисты посмеивались над байкой, за что их начальника молва наградила таким прозвищем. Однажды, на заре становления ВЧК, в кабинет Дзержинского на втором этаже, разбив окно, влетела бандитская граната. Разорвавшись, она наделала бы много бед, лишив жизни и самого председателя, как обычно, восседавшего над бумагами за столом. Но он Сообразил броситься к огромному сейфу и спрятаться в нём за бронированными стенками, отделавшись испугом. После этого трагического случая окна кабинета перенесли во двор, а Феликс был награждён почётным званием Железный.
Где злые выдумки, где всерьёз, Кобу мало интересовало, он почему-то сразу поверил, что так оно и было. Дзержинский, подмечал он, в драку с политическими противниками особо не рвался, метался среди партийцев с молодости — это верно, выглядел же вечно сомневающимся даже в том, что сам и произносил, на трибуну лезть не заставишь, а уж, если попадал туда по велению вышестоящих, то обходился общими патриотическими лозунгами, которые писались на плакатах, за что и был прозван Дон Кихотом. Вероятно, гадал Коба, поэтому Ленин и остановился на его кандидатуре, назначая председателем красной гильотины. Опасаясь обвинений, что мстит за брата, повешенного царём, Ильич в подручные взял такого же хитреца, зло хмыкнул Коба и притопнул по полу сапогом — в их борьбе с такими извращенцами, как коварные Зиновьев и Троцкий, мнораздумывающие и сомневающиеся вредны. Рядом должны быть лишь беспрекословные исполнители, как Генрих Ягода. Сам он приказал Назаретяну пригласить только главных лиц, наделённых возможностью самостоятельно влиять или исказить его планы, с остальными, был уверен, — справится Ягода. Больного Менжинского в расчёт не брал совсем, тот — застаревшая мозоль на ноющей пятке, — как удостоверился Каннер, залёг на койку надолго и серьёзно, а Дзержинского поторапливать из Питера Коба не станет. Если и будет надоедать просьбами, объяснит, что в Питере при распоясавшейся оппозиции тот нужнее…
Вроде, всё продумав до мелочей, Коба также тщательно провёл и собеседование с приглашёнными. Они вызывались по одному, встречаясь только у Назаретяна, который и заводил каждого в кабинет по очереди, где Коба демонстративно распивал чаи с Ягодой. Входившие вытягивались в струнку и, тараща глаза, застывали у порога, но подталкиваемые Назаретяном, приближались к их столику, приглашались к незатейливой трапезе, ужасно смущённые, конечно, отказывались, но тут же осваивались и становились разговорчивей, а некоторые даже чересчур, так, что Ягоде приходилось им подмигивать, чтобы умерить пыл.