— Охваченные единым гневным порывом отомстить за погибшего товарища и навсегда покончить с бандитским бесчинством Белого движения!.. — заикнулся было Осинский и замер с открытым ртом.
— Работы и здесь хватает! — Луговой едва сдержался от крика, лицо его пылало, ещё не остыв от речи на митинге, он схватил стакан с водой, осушил залпом и перевёл дух. — А ты, Платон Тарасович, совсем совесть потерял! Человеческое отношение, оказывается, тебе во вред. Тянешь последние нервы? Тебе же намедни было сказано — нет! А ты защитников да просителей ко мне гнать?! Обидчиков своих сначала найди и ко мне притащи живыми. Разберёмся, хулиганьё они уличное или кто позловредней. Вот тогда буду решать, что с ними и с тобой делать.
На этом чувственная речь его оборвалась, а Осинский, схватив Платона за локоть, выволок его за дверь, матерясь и приговаривая:
— Ты что же меня ставишь в сволочное положение, товарищ Сивко, сукин ты сын?! — Глаза его метали испепеляющие искры. — И соврал, что был уже у Михалыча, что отгул получил! Я к тебе с открытой душой, а ты, значит, ко мне всей!..
— Лев Соломонович покоя не даёт, — каялся, чуть не плача, Платон. — И днём и ночью живым перед глазами руки ко мне протягивает, только и слышу говор его жалостливый: "Не верь никому, Платоша, не вредничал я, не предавал никого. Жив я, у них, злодеев, мучаюсь. Спаси!.." Вы же, Марк Эдуардович, лучше всех знаете про наши отношения, как я его любил и как он ко мне относился… От лживых наветов Чернохвоста только он и защищал. Камень с души мне не снять, пока его живым и целёхоньким не увижу… Да хоть бы и убиенным, но чтоб земле душу грешную его предать…
— Не ныть!
— Да как же быть-то?
— Цыц! Не трави меня. Не железный. По Игнату Ильичу, как комья по гробу загрохотали, весь заряд своего маузера в небо выпустил.
— А я, доведись, желал бы рядом с ним лечь.
— Цыц, говорю! Жив пока, вот и исполняй, что велено командиром нашим.
— Да я…
— Что у тебя с хулиганьём? — перебил его стенания Осинский, растроганно протягивая раскрытый портсигар и закуривая сам.
— Есть кое-какие мыслишки.
— Кое-какие никому не нужны. Слышал, как отбрил нас обоих Яков? Он с тебя живого не слезет. Мы с отрядом к вечеру выступаем. В последний раз отправляемся, команда дадена точку ставить. И ты балясы да панихиду по Верховцеву не разводи, может, отыщем его, а нет — разузнать удастся, как погиб наш товарищ. Найдём тело или останки какие, не брошу, сюда привезу, слово даю, увидишь останки дружка. Только и ты меня не подведи, крутись здесь волчком. Хочешь, в помощники дам человека?
— Кого? Почти все смышлёные да отчаянные с вами. Уж не Чернохвоста проклятущего? Видел, черней дьявола рыщет. Возле могилы Игната Ильича не слёзы лил, клыки скалил. На меня зверем глянул, я так и шарахнулся от него.
— По всем нам гибель товарища Ксинафонтова пуще кнута вдарила. Его вина в этом больше других. Вот он и злобствует. А ты с него пример не бери, у тебя голова светлой должна быть. У тебя задание есть. Важнее нет ничего. Помни. Мальца тебе оставлю, Егорку Булычёва, здоровьем он окреп, а хватким на такие дела и раньше славился. Я его в первый раз брал с собой, так он там, среди головёшек человечьих от огня уцелевших, в уголь не обратившихся, выщёлкивал трупы и не морщился, глазки не закатывал, как некоторые. Отчаянный паренёк, одно слово — из заводских. Там, конечно, не хватать его будет, но с учётом твоего бедственного положения здесь, подсоблю. Чую я, напавший на тебя не один был. Ты вон какой бугай, в больнице память у девчат по себе оставил. С одним бы ты справился. Если орава была из заводской шпаны, Булычёву легче будет их отыскать, он же всех помнит, сам среди них обитал, но, конечно, не разбойничал. И они его не успели забыть, найдётся, кто и подскажет. Друзья у него остались среди тех, кто завидовал ему, что к нам попал.
— Заводские — парни крепкие, мне приходилось в их кодлах одного разыскивать, помыкался я… Они своих не сдают.
— Насчёт настоящих, крепких согласен, а вот шпана, да пьянь всегда лишь на ор берут, да на халяву, этих прижать к стенке посильней — расколются. Егорка справится. Берёшь или как? Решай, у меня времени в обрез. В этот раз Яков Михайлович посоветовал отряд разделить, одни на лошадях добираться к месту станут, а вторую часть — на лодки приказал посадить и по берегам поглядывать, а где коряги, — шестами и вёслами до дна буравить, вдруг тела утопших обнаружат.