На фоне подобных измышлений я вдруг почувствовал себя человеком пустым и никчемным. Несколько раз я пытался вставить свои замечания, она досадливо отмахивалась и продолжала вещать, не удостаивая меня ответом. Это еще больше подбросило угля в горнило самоуничижения. Впервые женщина заставила меня усомниться в интеллектуальном превосходстве над ней. Мне случалось застесняться чего-то в обществе прекрасной дамы, почувствовать себя неловко, но дураком никогда! Разве что в пору совсем уж щенячьей юности… И опять, как на нашем первом свидании, мне показалось, что у нас ничего не будет, да и быть не может… Я скис и перестал контролировать мышцы лица. Она наконец заметила это, остановилась на полуслове и потребовала откупорить бутылку.
Расслабившись я спросил:
– Как ты представляешь себе свою смерть?
– Да никак… – И замолчала. Я уже думал, что больше она ничего не скажет, но она продолжила. – В моем случае это нестрашно, на самом деле… Из-за постепенно нарастающей интоксикации сознание станет спутанное, потом начну периодически его терять, потом впаду в кому. Или меня введут в искусственную… И уже не выйду…
Не страшно. Как умереть во сне. А ты?
Я подумал, что в моем случае, из-за близости опухоли к мозгу, возможны самые разнообразные варианты. Может, как у нее, через интоксикацию. А может, будут какие-нибудь ужасные боли неподдающиеся самыми сильными наркотиками, потом шок и смерть. Или слабоумие, потом идиотизм полный, потом кома. Или постепенное отключение зрения, слуха, всех остальных чувств. Или нестерпимая боль в тишине и темноте. Или постепенно захватывающий все тело паралич и в самом конце паралич сердечной мышцы. Или паралич и боль. Или вообще все вместе… Судороги еще какие-нибудь клонические могут быть… К черту!
– Я думаю так… Первый же метастаз попадет в лимбическую систему, где образует очаг патологического возбуждения, который многократно усилит половое влечение, – я медленно придвигался к ней с нарочито демоническим выражением лица, и закончил хрипло. – Сначала затрахаю тебя до смерти, чтоб ты в кому не впадала, а потом буду иметь твое бездыханное тело, пока сам не сдохну от истощения.
И, словно мстя за пережитое ранее унижение, взял ее за горло (шея была такая тонкая, что казалось, ее можно обхватить рукой полностью) и положил на траву. Она не сопротивлялась, только напряглась вся…
– Дурак! – сказала она после, отряхивая приставшие к влажной коже былинки. – А впрочем… такая эвтаназия меня устраивает.
– А если окажется, что ничего страшного? Что тогда? – спросил я с притворным безразличием.
– На самом деле это наилучший вариант. Я, разумеется, буду только рада.
– Ну… А мы тогда сможем быть вместе?
– Послушай, я же тебе все уже сказала по этому поводу… Ни мне, ни тебе это не будет нужно, – строго ответила она.
– Тогда я не хочу, чтобы ничего страшного.
– Какой же ты глупец! Давай пока не думать об этом?
* * *
Я проснулся от того, что ее не было рядом. Опять почувствовал это на уровне искривления пространства. Я огляделся, прислушался – как будто один на планете. Солнце поднялось уже довольно высоко и начинало припекать. Спросонок я чего-то страшно напугался, а при ярком солнечном свете напугаться чего-то особенно страшно… Вскочил на ноги.
Где она? Сбежала? Утонула? Утопилась?
Выбежал на берег. Она была там. Первобытно нагая стояла по колени в воде, вся в слепящих бликах, набирала в ладони воду и прикладывала к лицу. Я замер, любуясь ею. Потом она выпрямилась и просто стояла, глядя через реку. Ее тонкая спина, острые плечи, круглая голова были мучительно трогательны. Мне стало жаль ее, но в этой жалости не было ничего унизительного для нее, ведь мы умирали вместе… Я подошел к воде и стал, стараясь не плескать, приближаться к ней. Если она и услышала меня, то виду не подала. Я обнял ее сзади, она ничего не сказала, повернула голову, подставив губы… Мимо проплывала баржа, на мостике буксира нам кто-то замахал, заревел гудок.
Перед тем как уплыть с острова мы легли напоследок прямо на траву в тени огромной плакучей ивы. Мы были нежны и неторопливы, в какой-то момент и вовсе остановились. Мы приникли друг к другу, ощущая наши тела единым живым и горячим целым. Вдруг я почувствовал на спине как мне показалось, ледяные капли. Это не могло быть дождем, на небе не было ни облачка, да и в такую погоду дождь мог быть только теплым. Старое дерево оплакивало нас своими неожиданно холодными слезами.