Ему тоже хотелось поговорить с Таней, но Вахрамеев не давал.
«А все-таки коляску я им куплю, — решил Карцов. — Пусть будет все как полагается. И еще надо купить приданое: пеленки там разные, распашонки. Вот только где это продают? Наверное, в Мурманске есть. И еще надо будет купить Ванюшке машину. Заводную. Хорошо бы и пароход, но те, что продаются в магазине, никуда не годятся. А между прочим, Барохвостов по этому делу спец, для музея макет «Стремительного» сделал как две капли воды похожий. Попрошу, не откажет…»
Участия в разговоре Карцов не принимал. Он сидел молча, оглядывал поочередно всех сидящих за столом и улыбался. Никогда он не чувствовал себя таким счастливым и таким нужным. Ему казалось, что всех этих людей он знает очень-очень давно. «Вот и у меня сколько родни сразу появилось. Таня теперь кумой или сватьей мне приходится? Вот, старый дурень, прожил пятьдесят два года, а этого не знаю. Тоже мне «крестный»! И Таня, конечно, тоже не знает. У нее-то еще будут свои дети, а для меня Ванюшка — единственный…»
В эту ночь ему впервые за многие годы снились хорошие сны. Но утром он все их начисто забыл и очень огорчился: было бы что рассказать Сашке.
Вадим Инфантьев
ФЛАГИ НА СТЕНЬГАХ
Повесть
Глава I
КРУТОЙ ПОВОРОТ
«Матерьялисты, конечно, правы — бога нет… но чей же светлый разум создал коня?..» Такие странные мысли никогда не приходили в голову подпоручику Давыдову, когда он находился на берегу и провожал взглядом знатока взвод проскакавших мимо гусар или драгун. Эти мысли появлялись тогда, когда Алексей находился в плавании, когда вокруг была только одна вода. Странно еще и то, что, будучи в море, Алексей не чувствовал его безграничности и дыхания простора, наоборот — ощущал какую-то замкнутость пространства, очерченного тонкой линией горизонта.
Когда он сидел в кавалерийском седле, когда конь то взлетал на пригорок, то уносил всадника по дороге, пронзающей рощу, как палаш, Давыдов явственно чувствовал, как высоко поднято над землей небо и как беспредельна сама земля. И то, что взор ограничен бором, синеющим вдали, и деревней на косогоре возле речки, и все, что он видел окрест, как бы говорило, что там, за бором, за пригорками и холмами, такие же леса и поля, такие же извилистые речки и за ними опять то же самое.
А в море тонкий, словно проволочный, обруч горизонта опоясывает твой взор, куда бы ты ни смотрел…
Возможно, это голос крови старинного рода Давыдовых, уходящего корнями своего генеалогического древа в глубокую старину. Возле каждой веточки этого древа стоял конь. Отец, деды и прадеды были гусарами. Даже мать, невысокая, чуть располневшая, медлительная в движениях, любила изредка проскакать верхом.
Для своих прогулок она выбирала такое время дня, когда в усадьбе было мало народу, все находились в поле, видеть ее в седле могли немногие, и еще тогда, когда отец Алексея был в благодушном настроении.
Одетая в черную амазонку, мать становилась изящнее и тоньше и казалась совсем молоденькой. Позже, когда Алексей подсчитал годы, он понял, что мать тогда была действительно молода; она разрешилась им, когда ей едва исполнилось восемнадцать.
С плеткой, прихваченной тонким ремешком к запястью правой руки, мать выходила во двор; у нее возбужденно и озорно блестели глаза, щеки розовели и даже походка становилась иной — легкой, пружинистой; казалось, вот-вот она подпрыгнет, сорвется с места и убежит в поле, как расшалившаяся девчонка.
Мать опускала глаза, чувствуя на себе взгляд отца Алексея, который в этих случаях всегда выходил на балкон и хмуро смотрел на нее, пошевеливая мохнатыми бровями и усами. Глаза его становились суровыми, но в то же время какая-то неуловимая доброта таилась в их глубине.
Укоризненно глянув в сторону застывших в настороженных позах конюхов Якова и Поликарпа, готовых в любой момент подхватить хозяйку, если она чуть пошатнется, мать отталкивала их сердитым взглядом и легко поднималась на коня.
Отец издавал какой-то неясный отрывистый звук — то ли смешок, то ли сдавленный возглас восхищения. Лицо его становилось еще суровее.
Когда кони трогались, вдогонку им с балкона летел необычно свирепый голос:
— Яшка, Полкан! — И отец грозил кулаком.
Всадники скрывались за воротами.
Алексей не помнит, когда сам впервые сел на коня. Даже в самых далеких картинках детства, а они почему-то вставали в памяти всегда в одном цвете, словно на дагерротипном снимке, он видел себя верхом, но не помнит, какой масти был конь, какого цвета был кафтан на Якове, приставленном к Алексею…