— Вы что же, думаете, кроме школы, вам нечем будет здесь заняться? Это ведь не прогулочная яхта, а производственное судно.
— Я работы не боюсь. Я все умею делать! — не моргнув глазом, заявила гостья.
— Гм… Впрочем, это не мое дело. С жильем устроились?
— Да, наш старпом попросил вашего, и тот меня устроил к бухгалтерше. У нее двухместная каюта.
— Хорошо. С десятым классом проведем занятия завтра, если к тому времени перегруз закончится. Уроки или в красном уголке, или в моей каюте. Ясно?
Самоуверенная гостья ушла, а Рябинкин бросился в койку, засыпая на лету.
Проснулся он поздно утром, точнее — к обеду. Покачивало. В иллюминатор виднелся уже не борт «Камчатки», а бескрайний голубой простор. Ночью перегруз закончился, и суда разошлись, как… в море корабли.
Рябинкин взглянул на часы, ахнул и хотел было встать, но тут же со стоном отказался от этой поспешной попытки: тело было каким-то избитым, чужим. Пришлось поднимать его с постели по частям. После обеда измученный учитель отправился на поиски своих учеников. Они были в красном уголке. Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса:
— A плюс b плюс c… корень квадратный… минус b в кубе. Так… правильно. Смелей раскрывайте скобки, смелей… Кто ему поможет?
Рябинкин, недоумевая, заглянул. Напротив десятиклассников с менторским видом стояла та самая девица, которая вчера чуть не довела его до белого каления. «Не забыла математику, — подумал он. — Интересно, как русский пойдет у нее?»
Рябинкин открыл дверь, все обернулись.
— Что, уже познакомились? — приветливо спросил он. — Это наша новая ученица.
— Вы хотели сказать: учительница? — строго поправила Люба, точнее, Любовь Ивановна Химкина.
— В каком это смысле? — глупо спросил Рябинкин.
Ученики с непонимающими улыбками смотрели то на одного преподавателя, то на другого. Люба сказала:
— Сделаем перерыв.
Моряки вышли в коридор, и вскоре в щель поползли оттуда синие струйки дыма.
— Вы же сами вчера меня на работу приняли! — зло говорила тем временем Люба. — Чего же теперь ставите меня в неудобное положение?
— Я записал вас в десятый класс. Думал, вы учиться хотите…
— Я — учиться?.. Я преподаватель математики, как вы не можете это понять?!
Теперь Рябинкин понял и аж засветился счастьем. Второй учитель — он давно об этом мечтал! Многие на судне не верили в школу как раз по этой причине: преподают русский язык, литературу и историю, а будет ли математика и физика — задача с двумя неизвестными. А без математики что ж за учеба? Грех один, как сказал бы М. Зощенко.
Да и легче будет вдвоем и веселее. И Люба уже не казалась Рябинкину такой несимпатичной, как вчера.
— Значит, вы математик?
— Да. Только верьте мне на слово: диплом остался на берегу.
— Потрясающе! Скажите, а физику возьметесь преподавать?
— Возьмусь.
— Чудесно! А химию?
— Увы, помню только формулу воды.
— Ну, спасибо вам за то, что вы приехали! Это просто замечательно! Дайте я вас поцелую!
— Я замужем, — сухо сказала Люба и приоткрыла дверь. — Продолжим занятия, товарищи.
ОБЛОМОВЩИНА
— А ну их, чего я там не видел?..
…В школу я ходить не люблю.
Каким же образом Любовь Ивановна Химкина оказалась на «Новгороде»? Признаться, меня самого удивляет то, с какой легкостью эта энергичная женщина перемещается в пространстве. К тому времени, когда «Камчатка» загрузилась рыбопоклажей и собиралась повернуть к берегу, Люба, еще не пришедшая в себя после разговора со старпомом, не знала, что же ей дальше делать.
— Я не вернусь домой, не повидавшись с Петей, — твердила она в ответ на призывы Инессы Павловны быть благоразумной.
И докторша огорченно вздыхала: как говорится, медицина в таких случаях бессильна. Выход подсказал старпом. Он забежал в каюту доктора за полчаса до отхода судна.
— Что же вы сидите? Я думал, вы давно уже… перешли на «Новгород». Мы ведь передали им снабжение для «Перми», «пермяки» рано или поздно придут за ним. Улавливаете?
— Улавливаю!
И точно молния шарахнула по каюте — Люба бросилась собираться. Сборы были недолги, так как героиня наша жила по принципу: «Все мое ношу с собой». Через минуту она прощалась с «камчадалами». Инесса Павловна, прижимая Любу к груди и орошая ее слезами, лепетала напутственные слова и умоляла не делать больше глупостей — просьба, согласитесь, трудновыполнимая для Любы. А Николай Николаевич, провожая ее на «Новгород», бодро говорил: