А ведь на борту были еще три сотни пассажиров и шесть автомобилей! Такой загрузки «Боливар» не знал со дня своего рождения. Но это было еще не все. После бананов на борт ринулись пассажиры — мужчины, женщины, дети…
Второй помощник лично считал кричащих, ругающихся, суетящихся людей… Перевалило уже за сто семнадцать, а поток пассажиров не иссякал. Помощник грудью преградил сходню, призывая на помощь матросов, но жаждущие отплыть из Пуэрто напирали… Пока матросы препирались у трапа, наиболее ловкие и пронырливые прыгали с пирса на низко сидящую палубу теплохода в носу и на корме.
Словом, когда после отчаянных проклятий, призывов в свидетели Мадонны и всех святых трап удалось убрать, на судне оказалось не сто семнадцать, а верных полторы сотни пассажиров. Впрочем, точно сосчитать было уже невозможно, все они расползлись по судну, смешавшись с остальными пассажирами. Безнадежно махнув рукой, капитан приказал отдать швартовы.
Хрипло завывая сиреной, «Боливар» медленно отошел от причала. Казалось, старое судно протестующе кричит, изнемогая от непосильного груза, наваленного на него, жалуется на свою долгую трудную жизнь. Часы в рулевой рубке показывали 22 часа 40 минут. Астматически дыша выхлопами разболтанного, чиненого-перечиненого дизеля, «Боливар» медленно пополз по проливу Ямбели. Скоро редкие тусклые огни пристани Пуэрто утонули в кромешной тьме. Вода казалась вязкой и тяжелой. Невидимая, она сонно ворочалась внизу, совсем рядом, изредка маслянисто взблескивая в отблесках судовых огней.
Небо затянули темные тучи, постепенно погасившие звезды. Ущербная луна то вырывалась из их цепких щупалец, то надолго скрывалась. Где-то в этой сырой темноте угадывался остров Пуна, но увидеть его было невозможно. Впрочем, вокруг вообще ничего нельзя было увидеть. Казалось, «Боливар» застыл на месте и мелкая дрожь, сотрясавшая его проржавевший корпус, вызывается ночной сыростью, а не работой дизеля.
На палубах теплохода, точно гигантские коконы, покачивались гамаки. Пассажиры, севшие в Санта-Роса, сразу же развесили их, используя для этого малейшую возможность, и теперь, утомленные волнениями дня, спали. В некоторые гамаки ухитрилось втиснуться по два человека: супружеские пары, родители с детьми.
Те, кто попал на борт в Пуэрто, тоже развешивали гамаки, выискивая для этого стойки, свободные трубопроводы, поручни трапов — словом, любое место, за которое можно было бы замотать конец веревки… Кое-где гамаки висели в два, а то и в три этажа. Многие, кому не хватило мест в гамаках, приютились возле бананов и даже на них, используя каждый свободный еще клочок палубы.
Многоголосый храп перекатывался над «Боливаром», порой заглушая даже монотонное бормотание дизеля. Только в каютах кое-где брезжили желтые огоньки, да из «люкс-апартаментов» раздавались вопли магнитофона и пьяный гомон — богатый плейбой веселился в обществе нескольких собутыльников. Эти звуки доносились до рулевой рубки, в которой находились капитан Педро Гальега, его старший помощник и рулевой, стоявший у штурвала.
Время приближалось к двадцати четырем часам. «Боливар» уже должен был быть у северной оконечности мыса Алькатрас, но судно было так перегружено, что ползло как черепаха. Что оно перегружено, явственно ощущалось здесь, в рубке: «Боливар» как-то по-особенному дрожал и покачивался с борта на борт.
— Держи курс! — сердито прикрикнул старший помощник рулевому. — Не рыскай из стороны в сторону!
— Это не я, — отозвался тощий, долговязый матрос. — Это он сам крутит носом, сеньор… — От рулевого попахивало мескалем, и старший помощник дополнительно обругал его и за это.
— Когда же мы пройдем, наконец, мыс? — ни к кому не обращаясь, произнес капитан, глядя в окно, рама которого беспрерывно дребезжала в такт работы дизеля…
— Уже проходим, — отозвался помощник, указывая на едва заметный огонек, мерцавший в темноте. — Проклятые бананы!.. Можно подумать, что они вывалились у нас из брюха и цепляются за дно…
— До дна тут не достанешь, — хихикнул матрос.
— Правь точнее, — заметил капитан. — Сейчас выйдем из-за острова, сразу потянет ветром…
— А задуть есть где, — пробурчал старший помощник. — Как-никак в проливе будет пять миль ширины… Наверное, никогда «Боливару» не приходилось тащить на себе столько груза и пассажиров!
— Не накликивайте беду, — повернулся от окна капитан. — Уже перевалило за полночь!
— Посмотрел бы я, как себя почувствовал господин дьявол на нашем месте, — огрызнулся старший помощник. — После такого рейса на всю жизнь возненавидишь бананы!
«Боливар» минул оконечность острова Пуна — мыс Алькатрас, и сейчас же в его левый борт невидимой сырой лапой уперся слабый, прерывистый ветер. Тучи на какое-то время расползлись, и луна озарила их лохматые края, посеребрила воду громадного залива.
Помощник, достав сигарету, собрался закурить, но выронил в окно рубки зажигалку. Она со стуком упала на настил левого крыла мостика.
— Не хватало еще потерять зажигалку! — с сердцем воскликнул помощник и, открыв дверь рубки, зашарил рукой по настилу мостика. Стоя в неудобной позе, он услышал, как Педро Гальега сердито крикнул рулевому:
— Куда сваливаешь?
— Ветер давит, сеньор капитан!
— Левее! Возьми левее!
Повинуясь окрику, рулевой резко покатил штурвал влево и, также повинуясь законам механики, «Боливар», поворачивая влево, стал крениться в противоположную сторону. Бананы, наваленные в Пуэрто, угрожающе зашевелились. Миг — и гнилые веревки лопнули, сотни тридцатикилограммовых гроздей покатились в сторону накренившегося борта.
Старший помощник почувствовал, как настил мостика под ногами резко дернулся, подбросив его вверх. «Боливар» стремительно повалился на правый борт, стряхивая со своих палуб в воду грозди бананов, людей из гамаков, автомобили, корзины и узлы… Раздался грохот, шумный всплеск, разноголосый вопль.
…Когда старший помощник вынырнул из воды, его глазам представилось фантастическое зрелище. В тусклом лунном свете возвышалось над поверхностью нечто напоминающее спину какого-то морского чудища, густо покрытого косматой гривой. Это было днище опрокинувшегося «Боливара», обросшее водорослями. Вокруг него колыхались на воде обломки, бананы, вопящие, барахтающиеся люди. И все это было на том самом месте, где только что находилось освещенное огнями судно!
Опрокинувшийся вверх дном «Боливар» находился в таком положении две-три минуты. Внутри его раздался грохот — с фундамента сорвался главный двигатель и другие механизмы. От многотонного удара лопнула палуба и ветхий корпус разломился.
Кормовая часть с шумом и плеском тут же ушла под воду, а носовая продолжала плавать, поддерживаемая воздушной подушкой. За нее цеплялись немногие уцелевшие, кому посчастливилось благополучно скатиться с палуб теплохода в момент его опрокидывания. С отчаянными воплями утопающие цеплялись за этот жалкий обломок, друг за друга. Живое шевелящееся ожерелье окружало его. Но через несколько минут раздался гулкий хлопок, точно откупорили громадную бутылку шампанского: разорвав ржавую обшивку, сжатый воздух вырвался наружу. С шумным всплеском вторая половина последовала за первой, увлекая за собой почти всех, кто пытался найти спасение. Луна из-за туч равнодушно взирала на пустынные воды, где все еще барахтались люди. Потом тучи сгустились, лунный свет померк и все погрузилось во мрак.
Старший помощник, потрясенный мгновенной гибелью своего судна, тщетно звал капитана, других моряков, но никто не отозвался, только с разных сторон откуда-то из темноты доносились крики о помощи. Но их было мало, совсем мало. Мигель Альфаро, только что бывший старшим помощником капитана теплохода «Боливар», понял, что вряд ли он увидит кого-то из своих товарищей и, может быть, не увидит ни своего дома в Гуаякиле, ни свою жену, ни двоих детей.