Корабль круто пошел на левый галс. Сердце Микала защемило. Он чувствовал, как его охватывает незнакомое, хмельное торжество. Он еще не был гарпунером и никто бы определенно не сказал, будет ли он им вообще, но сегодня он у пушки, и на этой посудине все, абсолютно все подчинены его воле, даже Мариус. Пусть ненадолго, только на короткие часы охоты, но полностью, безраздельно. Надо быть норвежцем и китобоем, чтобы понять все то могущество, какое дает моряку гарпунная пушка. Деньги, власть над людьми, непререкаемая сила каждого твоего слова. Гарпунер! Этого трудно добиться, но за ним, по ту сторону победы, — Олимп. И, черт возьми, вилла, отличная вилла. Нет в Норвегии гарпунера, не имеющего отличной виллы. Тогда жирный баклан Карлсен не скажет, что его Грети Микалу не ровня. Поищи другого такого Микала!
Китобоец пробежал два-три кабельтова, когда голос марсового снова вернул Микала к действительности.
— Смотрите, смотрите! — кричал матрос — Он дерется, там целая свалка, с кальмаром дерется!
Теперь кашалота видел и Микал. До него оставалось не больше четверти мили.
Громадная черная туша, извиваясь всем своим лоснящимся телом, металась в воде как сумасшедшая. Казалось, не кит напал на кальмара, а кальмар сводил счеты с извечным своим врагом. Многометровые щупальца спрута, обхватив похожую на обрубок колоды голову спермуэла, раздирали ему пасть. Длинная нижняя челюсть свирепого морского хищника была свернута в дугу и изорвана в клочья. Без этой единственной своей зубастой челюсти заглотнуть кальмара кашалот не мог и не мог от него избавиться. Мощные щупальца спрута всосались в его голову намертво. Кит бился изо всех сил. Но уже явно проигрывал.
— Проклятье! — ругнулся Микал, жестом давая кораблю нужное направление.
Подойти к кашалоту сейчас можно было на любую дистанцию: он не замечал корабля, а если и заметил, то из-за кальмара уйти от него был не в состоянии. Но он так мотался из стороны в сторону, что поймать его на прицел было почти невозможно. А искать другого кита, отказавшись от этого, Микалу не позволяла гордость. Марсовый предупреждал его, что впереди кашалот.
Затылком Микал чувствовал на себе ожидающие взгляды. Кроме Паулсена, все, кто был на палубе, конечно, желали ему удачи. И Микал не будет Микалом, если заставит ребят разочароваться.
Он не испытывал никакого азарта. Только помнил, что должен попасть в спермуэла во что бы то ни стало. И обязательно под левый плавник, немного ниже, на три дюйма. Ровно на три дюйма. Так учил Мариус.
Пальцы правой руки нажали гашетку, повинуясь скорей инстинкту, чем рассудку. Но момент был выбран точно. Единственно возможный. В те полторы-две секунды, пока гарпун, увлекая за собой линь, летел к цели, Микал успел понять — не промазал.
Говорят, первый удачный выстрел запоминается гарпунером на всю жизнь. И звучит потом в памяти, как любимая мелодия. Ее не спутаешь ни с какой другой. У каждого выстрела свой голос, своя неповторимая мелодия, различить которую способно только чуткое ухо гарпунера, хотя профессия неизбежно делает его глуховатым. Он не слышит музыки, но как никто на свете чувствует мелодию выстрела. Мягкий, очень мягкий щелчок гашетки, иногда томительно медленный, полный сдержанного выжидания, иногда скорый, решительный, но все же мягкий, вкрадчиво-осторожный, затем резкий, оглушающий хлопок — сработал снаряд. Мгновенный, слепящий всплеск огня и дыма, гулкий свист разрывающего воздух гарпуна… Ушел гарпун, его уже не слышно, только, опаляя колодки амортизаторов, тонко звенит линь. Секунда, другая — и словно где-то далеко в воду камень ухнул: в теле кита взорвалась навинченная на гарпун граната… Дистанция, угол стрельбы, как вошел гарпун в цель — нотные строки гарпунера. На них он пишет свою мелодию.
Микал ничего не запомнил.
Вслед за выстрелом раздался сильный удар в корму корабля. Ют так подбросило вверх, что нос китобойца зарылся в воду всей гарпунной площадкой. Микала накрыло волной. Захлебнувшись, он едва удержался на ногах. Потом, когда корма опустилась, все судно начало трясти, как в ознобе.
Механик Германсен стоял у промысловой лебедки, словно оглушенный. Линь вытравился уже на добрых три кабельтова, а колодки амортизаторов продолжали раскручиваться с бешеной скоростью. Германсен даже не пытался придержать их. Ни Мариус, ни вахтенный штурман, никто ничего не предпринимал. Всех будто парализовало.