В первой половине дня «девятка» взяла семь финвалов. Потом, после обеда, марсовый, едва поднявшись на мачту, радостно завопил:
— Блювалы! Прямо по носу!
Взбивая пенистые гривы на заштиленной глади моря, стадо голов на тридцать шло плавными, неторопливыми прыжками. Сытые баловни океана тешились.
Изготовив пушку, Микал отдал команду «малый вперед». Развивать полный ход не было нужды. Расстояние до китов не превышало пяти-шести кабельтовых, и Микал решил, что сумеет подойти к ним потихоньку, незаметно.
Он выбрал самого крупного самца с левого фланга. Тот подпустил судно метров на двадцать пять. Промахнуться на такой дистанции Микал не мог. Так он подумал. И в этом была его ошибка.
Нельзя быть слишком уверенным там, где нужны выдержка и холодный расчет. Микал настолько поверил в удачу, что выстрелил, почти не целясь, с прямой наводки. Он сделал все как следует, но гашетку нажал, должно быть, одной-двумя секундами раньше. Когда развеялся дым выстрела, все увидели, что гарпун вошел в кита метрах в трех от грудного плавника. Гарпун засел в спине блювала и только оглушил его.
Минуту или полторы кит оставался неподвижным, потом он, встрепенувшись, занырнул и долго ходил на глубине кругами. С высокой гарпунной площадки его расплывчатая тень была хорошо видна. Неожиданно он рванулся вдоль корпуса судна и вынырнул за кормой. Колодки амортизаторов в этот момент от сильного раскручивания задымили, но Германсен не обратил на них внимания. Когда Микал отдал команду тормозить лебедку, линь вытравился за борт на добрых триста метров. Выныривая, кит задел гребной винт, и линь намотался на лопасти. Разорвать беспорядочные кольца прочного манильского каната у машины не хватало мощности. Как и в том случае с кашалотом, китобоец потерял ход.
С одной стороны линь был закреплен у лап гарпуна, засевшего в теле кита, а с другой — у гребного винта. Неуправляемое судно оказалось на буксире у блювала, который, обезумев от боли, тащил его кормой вперед.
Взрывом навинченной на гарпун гранаты киту, вероятно, все же повредило какие-то важные жизненные органы. Он пускал частые, окрашенные кровью фонтаны и все время заваливался на правый бок. Но мощи в его исполинском теле было еще достаточно. Микал слышал множество историй, когда даже смертельно раненные блювалы таскали в упряжке китобойные суда сотни миль, а бывало, и затаскивали их под воду.
Милях в двенадцати в том направлении, куда тянул судно блювал, по всему горизонту сплошным массивом белели раскрошенные торосы ропаков — затопленных до самых вершин айсбергов. Блювал между ними наверняка пройдет, отыщет, стерва, лазейку. А китобоец?
Микал растерянно смотрел на Мариуса. Он прекрасно понимал всю сложность положения. Линь нужно было немедленно обрубить. Но это значило потерять кита и вместе с ним зачетный гарпун.
Подавляя волнение, Мариус молча сосал трубку. Что он мог сказать? Пока Микал у пушки, он все должен решать сам.
Привязав к длинному шесту похожий на хоккейную клюшку фленшерный нож, Микал с тяжелым сердцем грузно прошагал на корму. Вот сейчас он опустит нож в воду, нащупает линь и… Внезапно его охватила ярость. Два года проторчать в Антарктике — и вернуться ни с чем. Проклятая тварь!
— Германсен! — закричал он в бешенстве. — Германсен!
— Я здесь, — тихо отозвался за его спиной Германсен.
Когда он появился на корме, Микал не заметил.
— Здесь? Какого дьявола вы здесь? Что делают ваши машины?
Старший механик вздохнул:
— У главного двигателя шатуны заклинило.
— Голову вам заклинить! Это по вашей милости все! Почему лебедку не стопорили?
— Я ждал команду.
— Болван безмозглый! Имейте в виду, если мы потеряем этого кита, я добьюсь, чтобы на «девятке» вашего духа не было.
— Да, конечно, — покорно согласился Германсен. — Вы правы, я виноват.
— Вы всегда виноваты и всегда, черт возьми, торопитесь признать свою вину. Думать надо, Германсен!
— Да, конечно.
Микалу вдруг стало неловко. Он действительно команду отдал не вовремя. Не Германсен, а он, Микал, болван безмозглый.
Длинный, нескладный, с глазами, полными неизбывного человеколюбия, старший механик «девятки» был нерасторопен, постоянно где-то витал, но его можно было упрекнуть в чем угодно, только не в отсутствии желания думать. Что бы ни случилось, неизменно спокойный Германсен умел все трезво взвесить и найти если и не единственно верный, то все же выход.