В каюту вошел старший помощник Игнасте:
— Я слушаю вас.
— Садитесь, Игнасте, — сказал капитан и подвинул к нему радиограмму.
Помощник взглянул на листок. Калласте ожидал молча. Капитан недостаточно хорошо знал своего помощника. Они встретились впервые только здесь, на «Каяке». Правда, Калласте и раньше слышал о нем. Игнасте считался хорошим моряком. За месяц плавания капитан и сам убедился в этом и относился к нему с симпатией.
Игнасте не стал читать радиограмму. Сказал только:
— Я уже знаю. Мне сообщил вахтенный.
Они посмотрели друг на друга. Пауза затягивалась. Голоса моряков все с большей настойчивостью проникали в каюту. Салон был рядом, за тонкой переборкой, а люди были взбудоражены полученной вестью.
Первым нарушил молчание Игнасте.
— Капитан, — сказал он, — вы совладелец эстонской пароходной компании…
— Да, — ответил Калласте.
— Я думаю, новые власти национализируют флот.
Калласте поднялся:
— Не время говорить об этом. Свою задачу как капитан судна я вижу прежде всего в том, чтобы сохранить пароход.
Игнасте вытянулся:
— Вы вправе распоряжаться на борту «Каяка», как сочтете нужным.
Калласте сказал уже другим тоном:
— Могут быть любые неожиданности. Я рассчитываю на вашу помощь, Игнасте!
— Да, капитан.
— Хорошо. — Калласте застегнул тужурку и повернулся к помощнику: — Пойдемте к команде.
Голоса стихли, как только капитан и помощник вошли в салон.
Калласте остановился у края массивного стола, занимавшего большую часть каюты. За этим столом обедали офицеры корабля. На полированной крышке всегда стоял яркий погребец с пряностями, а то и бутылка вина. Но все это было убрано, и стол; постоянно нарядный и даже праздничный, с ярко белевшими салфетками, сейчас напоминал чиновничий.
Калласте обвел взглядом собравшихся. Здесь была почти вся команда. Не пришли только несшие вахту в машинном отделении.
Собравшимся уже было известно о событиях в Эстонии, и они настороженно приглядывались к капитану, считая, что он знает больше и лучше их.
Калласте прочел радиограмму. По салону прокатилась негромкая волна голосов. От стены отделился высокий, крепкоплечий матрос с коротко постриженными белобрысыми волосами. Он взмахнул рукой и, с шумом выдохнув воздух, будто вынырнув из глубины, сказал:
— Как же так? У Советов — колхозы. Значит, нашей земле конец? У отца хутор. Теперь отнимут? Так, что ли, капитан?
Калласте смотрел в налитое злобой лицо парня. Он знал таких парней, на судах их плавало немало. Сыновья зажиточных крестьян, они уходили на несколько лет в море, с тем чтобы скопить деньжонок и прикупить у разорившегося соседа земельный участок. На этом обычно заканчивалась их морская биография. Работали они неплохо, с крестьянской добросовестностью, но моряками никогда не становились. Их тянула могучая сила земли.
— Так что вы скажете, капитан? — Парень шагнул к столу.
За спиной у него вновь раздались голоса.
Калласте поднял руку, и голоса смолкли.
— Пока я не могу сообщить, как будет решен земельный вопрос. У нас нет разъяснений. Вероятно, они будут позже.
— А как с жалованьем, капитан? Кто будет платить? — Это спросил лысоватый, немолодой моряк. Он обвел взглядом собравшихся: — Может, пока не поздно, перейти на другие суда?..
Калласте прервал его:
— Идет война, и капитан любого судна пользуется правами военного времени. Вы моряки и знаете об этом. Каждый из нас выполняет свой долг. Что касается жалованья, оно будет выплачиваться регулярно. — Калласте аккуратно сложил радиограмму пополам и спрятал в карман. — Мы должны прежде всего думать о стране, под флагом которой ходит судно. — Капитан взглянул на часы: — В шесть ноль-ноль станем под погрузку. Погрузка будет производиться двумя кранами. Офицерам проверить вахты. Рейс — на Буэнос-Айрес. Увольнения на берег я отменяю.
Капитан повернулся и, выйдя из салона, прошел в свою каюту.
Несколько минут еще были слышны голоса. Затем люди начали расходиться.
Когда стюард принес капитану утренний кофе, Калласте стоял у иллюминатора, заложив руки за спину. Стюард поставил завтрак на стол и вышел.
Калласте был недоволен собой. Он упрямо твердил: главное — сохранить судно в рабочем состоянии и плавать под ранее заключенным фрахтом. Но чувствовал — главное совсем не это, а то, на что он не ответил себе и твердо не заявил команде. Главным было его отношение к происшедшему на родине. На мгновение, уже второй раз за ночь, он вспомнил трех немцев из пивного погребка.