Скоро «Абаша» совсем сбавила ход, но ближе подойти к «семерке» не могла — мешало сильное волнение, ветер. Капитан траулера боялся, чтобы бот не ударило о борт «Абаши» и не разбило его. Он стал выжидать благоприятный момент, чтобы с наветренного борта бросить на «семерку» линь. И вот бот приблизился к наветренному борту, влекомый возникшими в море течениями; один матрос кинул линь и промахнулся, второй кинул, и был тот же результат. Между тем бот прошел метрах в двадцати от кормы траулера, и его понесло дальше. Капитан «Абаши» успел, однако, ободрить ловцов своим бодрым и громовым через мегафон голосом:
— Ребятушки, на боте там, пошевеливайтесь, ловите линь!
Не выдержал, закричал свое Туган:
— Васька, Серега, это я, Петька с «десятой»!
И лишь на третий раз получилось все удачно. Линь с «Абаши» поймал Костя. К этому времени появилась с развевающимся шлейфом дыма из огромной трубы и сама плавбаза. За базой пришел на всех парах «Таймень».
Троих из экипажа «семерки» пришлось положить в судовой лазарет: Серегу, у которого было нервное потрясение, Олега Смирнова, совсем измученного качкой, и моториста Василия Ивановича по поводу двустороннего воспаления легких. Остальные восемь человек чувствовали себя нормально, лишь очень промерзли, но они быстро отогрелись после парной и коньяка, который им пожертвовал из своих запасов Илья Ефремович. Кое-кто не удовлетворился коньяком и добавил самодельного пива — кулаги, и спали теперь эти ребята мертвым сном в своих каютах. А шторм неистовствовал всю ночь. Был он необычайно сильным даже для этих гудящих от бесконечных циклонов широт.
Лазарет плавбазы был чистенький, уютный, на шесть коек, расположенных в трех каютах. Одна считалась как бы инфекционной, и туда уложили одного Василия Ивановича. Он всю ночь бредил, что-то кричал, вскакивал с кровати. От него не отходила медсестра, ласково его уговаривала, но он, пожалуй, ничего не слышал и не понимал. Рядом в трехместной палате лежал с широко раскрытыми глазами Серега и жадно ловил каждое слово бредившего моториста. Здесь же был и Олег, покорный, без кровинки в лице, и матрос «Тайменя», худой парень, на вид интеллигент. У него заболело сердце, но вел он себя бойко, был говорлив и на качку не реагировал.
— Так, говорите, досталось вам? — спрашивал он поминутно у Сереги и Олега.
— Было, — отвечал Олег и гремел тазом под кроватью. Его часто тошнило, но желудок был пуст, поэтому он только плевал в таз и потом лизал лимон.
Позаботились и о Сереге. Женщины из их бригады распутки нажарили огромную чашку крабового мяса и принесли ему, но он не ел, тупо глядел на чашку и часто вздыхал. Зато жареные крабы пришлись по вкусу парню с больным сердцем. Его звали Андреем.
За переборкой Василий Иванович кричал в бреду:
— Ребята, что стоите? Линь мне, линь! Я ведь душу за него, душу!..
И перед глазами Сереги вновь возникли бушующие валы взбесившегося Охотского моря, среди которых — одинокое, такое заметное оранжевое пятно, а рядом с ним второе — спасательный круг тоже оранжевого цвета. Потом — плачущий Василий Иванович, срывающий с себя телогрейку, сапоги. И вот он обвязывается вокруг пояса линем, хватает второй спасательный круг и прыгает за борт. Второй конец линя в руках Батаева, который стоял, широко расставив ноги, и стравливал линь и кричал ловцам, столпившимся у рубки:
«К скобе, к скобе привяжите твайну!»
А он, Серега, тогда стоял на корме, уцепившись за бесполезный румпель, хотя тогда он еще не знал, что ударом волны уже сломало перо руля. В рубке переливал горючее из запасного бачка Костя и тоже торопился, ругался как никогда, а потом крикнул Сереге:
«Давай, сейчас пойдет!»
И действительно, мотор ожил, заработал без перебоев. Бот рванулся вперед. Серега навалился на румпель, но…
В иллюминатор над головой парня кто-то осторожно постучал. Серега нехотя открыл глаза…
— Опять Алка, — сказал Андрей. — К тебе, герой!
— Чего тебе? — спросил Сергей, отвинчивая иллюминатор.
— Хочешь, я скажу тебе, что ты… — зашептала Алка, — что ты для меня…
Потом она протянула сверток. В нем были книги.
— Не надо, уходи!
Серега хлопнул иллюминатором, завинтил барашки. За окном осталось обиженное лицо девушки.
— Вот дурак! — сказал Андрей. — Ей же цены нет. Как о тебе беспокоится, даже завидно!
— Заткнись! — чуть не плача, сказал Серега.
И он опять стал восстанавливать в памяти то, как они с Карповичем стояли на корме и вдвоем держали румпель. Он вырывался из рук, бил в бока, но они не сдавались. Им нужно было удержать бот до тех пор, пока Василий Иванович и Костя не заведут мотор. Серега вспомнил покрытое солью, словно инеем, лицо старшины, его крупные глаза, в которых была, как ему теперь кажется, нечеловеческая усталость, и его толстые губы. А потом бот все же развернуло бортом к волнам. «Быстрее!» — хрипло крикнул Карпович в рубку, а до этого он молчал, даже командовал знаками, и его хорошо понимали ловцы.