А Смирнова все-таки жаль отпускать, он лучший рулевой и великолепный старшина. Однако задерживать его не имеем права: он отслужил одиннадцать лет, хочет закончить Строгановское училище и устроить наконец свою личную жизнь. Здесь она ограничена сроком стоянки корабля у причала минус дежурства и вахты. Надо будет на досуге посчитать, сколько дней в этом году мы стояли в гавани. Скоро опять в море, идем в Северную Атлантику, и надолго. Правда, об этом пока, кроме офицеров, никто не знает, остальным, как всегда, я объявлю цели и задачи похода лишь после того, как выйдем в море. Но надо дать возможность людям побыть на берегу. Сегодня молодых матросов распишут по боевым частям, у старшин и офицеров будет много хлопот, старпом уже намекал, что хорошо бы сегодня запретить увольнение на берег. Нет, пусть все идет, как обычно, а с распределением и устройством молодых надо управиться до ужина…
А Саблин все еще жалуется механику Солониченко:
— Вам легче, у вас технари, они в рассуждения о смысле жизни не лезут, а мне вон еще одного живописца подкинули.
Интересно, что Саблин запел бы, если бы ему еще и «апостола» подсуропить? В данный момент Егоров убирает мою каюту. Любопытно, как он с этим справится…
5
Каюта была прибрана, палуба подметена и протерта влажной тряпкой, раковина умывальника вымыта с содой, медный кран горел, отражая пробившийся через иллюминатор луч солнца, а Егоров развалился в моем рабочем кресле и пускал в иллюминатор колечки дыма. Получалось это у него хорошо, колечки из его сложенных трубочкой губ выпархивали одно за другим и, расширяясь, нанизывались точно на барашек иллюминатора, как сушки на нитку.
Я кашлянул, Егоров вскочил и спрятал сигарету в рукав робы.
— Ну как, освоились?
— Вполне. Техника несложная. — Егоров усмехнулся: — Вот только наколочки не хватает.
— Какой наколочки?
— На лоб. Ну, вроде нимба. — Он очертил рукой вокруг головы и ловко выбросил сигарету в иллюминатор. — Как у официанток и еще, говорят, у горничных в лучших домах Филадельфии.
— Ну, это не проблема. Сходите к корабельному портному и закажите по размеру своей головы. Он вам с кружевами сделает. Что еще?
— Все, — упавшим голосом сказал Егоров.
— В таком случае, вы свободны. Благодарю за приборку.
— Пожалуйста. — Матрос направился к двери, потоптался возле нее и спросил официальным тоном: — Разрешите обратиться, товарищ капитан второго ранга?
Я знал, о чем он спросит, и твердо решил отказать ему.
— Товарищ командир, нельзя ли мне от этого дела… — Он окинул взглядом каюту. — Куда угодно, хоть в кочегары. Не привык я прислуживать.
— Служить, Егоров, служить!
— Все равно не по мне это.
— Понятно. — Я сел в кресло и указал ему на диванчик: — Присаживайтесь. И можете курить.
Егоров сел на краешек дивана и выжидательно посмотрел на меня. Глаза у него были как осеннее море: грустные и серые, с легкой дымкой тумана. Лицо узкое, правильных очертаний, вот только лоб нависает, пожалуй, слишком низко и придает мрачноватое выражение.
Говорю намеренно сухо:
— Товарищ Егоров, вы только начинаете службу, поэтому желательно, чтобы с самого начала вы усвоили, что на корабле команды подаются с мостика. Не потому, что оттуда виднее, а потому, что на мостике, как правило, стоят люди опытные, знающие, несущие ответственность за корабль, за каждого матроса, за выполнение всех поставленных задач. Государство облекло их властью, им беспрекословно подчиняются все члены экипажа. Разве вас этому не учили?
— Учили. Но я ведь с просьбой.
— Просьбу вашу я не могу удовлетворить.
— Почему?
— На сей счет у меня есть свои соображения. И я, пожалуй, поделюсь ими. Но при одном условии: откровенность за откровенность. Согласны?
Егоров настороженно посмотрел на меня. Я не торопил его с ответом и, чтобы дать ему время подумать, продолжал:
— Конечно, тот, кто стоит на мостике, может оказаться и умным и глупым. И тем не менее команды подавать должен он. Без этого немыслима военная служба…
Егоров прервал меня:
— Извините, но мне это не надо объяснять, я понимаю.
— В таком случае, гроссмейстер, я предлагаю решить один шахматный этюд. На доске по три фигуры. У черных: а) личность; б) самолюбие; в) «А почему именно я?..» У белых: а) «Кому-то же надо»; б) железная необходимость; в) стремление не подавить личность. Ваш ход, гроссмейстер, пожалуйста.