Зашипело внизу, на камбузе; должно быть, кок тоже зазевался на закат и что-то у него там убежало или подгорело. Снизу потянуло жареным мясом и луком. Вахтенный рулевой сглотнул слюну и покосился на круглые морские часы. До смены вахт оставалось еще тридцать восемь минут.
Брусок уже не виден, над горизонтом висит лишь легкое оранжевое облачко, оно быстро тает. Остывает небосклон, на нем все отчетливее проступают первые звезды, вода становится сначала сиреневой, потом синей и, постепенно густея, совсем черной.
Видимо, пейзажные созерцания настроили Гурьянова на лирический лад, и он сказал Смирнову:
— Как приеду домой, сразу женюсь.
Ну да, Гурьянову осталось служить всего три месяца. Эти последние месяцы службы всем им кажутся слишком долгими и томительными. Сами они последние месяцы служат ни шатко ни валко, но смену дрессируют нещадно.
Вот и сейчас Гурьянов строго спрашивает молодого матроса Мельника:
— Что слева?
— Красная ракета! — испуганно говорит Мельник.
— Доложи, как положено. И погромче.
Мельник нагибается к ходовому мостику и орет:
— Красная ракета, курсовой двадцать левого борта, дистанция… — Дистанцию определить на глаз трудно даже опытному сигнальщику, потому что ракета не на воде, а в небе, и Мельник докладывает наобум: — Дистанция сорок два кабельтова.
Вот так: с точностью до двух кабельтовых. Вахтенный офицер подавляет усмешку и серьезно отвечает:
— Есть!
Раз красная, — значит, кто-то просит помощи. Наверное, какую-нибудь шаланду так далеко в океан занесло ураганом. А может, опять какой-нибудь чудак решил пересечь океан на шлюпке, а то и в ванне — теперь этих чудаков много развелось. Во всяком случае, приличное судно дало бы сигнал бедствия по радио.
— Вторая! — кричит сверху Мельник.
— Пеленг пятьдесят четыре, — докладывает вахтенный офицер и вопросительно смотрит на меня.
— Курс по пеленгу!
— Есть! — Вахтенный офицер поворачивается к рулевому: — Лево на борт! Курс пятьдесят четыре!
Скорее всего, выловим очередного голодного рекордсмена. Впрочем, надо его еще найти; темнеет быстро, а искать малую посудину в океане даже днем хуже, чем иголку в стоге сена. Интересно, сколько мы будем искать? Даже если найдем быстро, придется ждать, когда кто-нибудь из своих примет его на борт, иначе придется тащить домой. Словом, канители много, а у меня через четырнадцать минут начинается отпуск. Именно со второго августа. В каюте, в левом ящике письменного стола, лежит путевка в Сочи.
Я отнюдь не отношусь к лику завзятых курортников, за пятнадцать лет службы впервые собрался в санаторий, да и то лишь потому, что на этом усиленно настаивал наш корабельный врач.
«Нервы у вас ни к черту, — говорил он и в который раз принимался за арифметику. — Из трехсот шестидесяти пяти дней мы только сорок один день стояли у причала, из коих девять ушло на планово-предупредительный ремонт, когда вы со старпомом не сходили на берег. Остальные тридцать два делили с тем же старпомом пополам. В среднем пребывали на берегу по пять часов, итого получается около восьмидесяти часов, то есть в общей сложности менее четырех суток…»
Возможно, и на этот раз я отвертелся бы, но настырный врач выложил всю эту арифметику адмиралу, командиру соединения, а тот приказал взять путевку, и баста.
— Огонь прямо по носу!
Да, кто-то горит. Кажется, солидная посудина, длиною около трехсот метров.
— Боевая тревога! Вперед самый полный!
Звякнул машинный телеграф, напряженно задрожал корпус корабля, и в дробном топоте ног, прокатившемся по всей палубе от носа до кормы, утонула последняя посторонняя мысль: «Кажется, горит и моя путевочка».