В большой жизни боцмана поселилась большая обида. И не только на еду тратились деньги, вырученные от продажи босоножек, - теперь не было уже дня, чтобы не приносил Мацута в кармане "маленькой". То ли от возраста, то ли еще отчего, но хмелеть он стал очень быстро. Во хмелю же становился противным брюзгой-старикашкой. Скоро и одной стопки ему вполне хватало, чтобы он уже затягивал хриплым, надтреснутым голосом старую песню балтийцев:
Их было три: один, другой и третий,
И шли они в кильватер без огней.
Лишь волком выл в снастях разгульный ветер,
Да ночь была из всех ночей темней...
Песня старая-старая и размеренная, как плеск осенней Балтики девятнадцатого года. Только как изменился с тех пор минный унтер-офицер Антошка Мацута - председатель судового революционного комитета эсминца "Гавриил"! В ту осень, выполняя приказ Реввоенсовета, уходили в штормовую мглистую ночь миноносцы "Гавриил", "Константин", "Свобода". И бравый балтиец Мацута пил в кубрике кипяток, закусывая черствой горбушкой. Облизывали палубу волны. Обхватывая крепкие шеи матросов, вихрились ленты бескозырок, - уходили в море миноносцы.
Взгляни наверх: ты видишь этот клотик,
Его в ту ночь не видел я, браток.
И по привычке было сердцу ёкать,
И, как всегда, варился кипяток...
Но каждый раз, когда доходил боцман до того места, где говорилось о гибели "Гавриила", он замолкал, обрывая песню на середине. В памяти сохранились только взрыв да ветер - страшный ветер балтийской осени... Восемь часов плыл тогда Мацута в ледяной воде. И когда выбрался на берег, то погрозил на запад посиневшим кулаком: "Я вам за революцию, за корешков погибших башку оторву, сволочи!.."
- Эх, да что там вспоминать! - часто говорил себе Антон Захарович. Давай-ка лучше спать, старуха, спать. Ты ложись сегодня к стенке...
Молодости не повторишь. Остались от прежнего только старая бескозырка с надписью "Гавриил", волнующие воспоминания да еще как живое свидетельство о боевом прошлом - отставной боцман с "Рюрика" Степан Хлебосолов. Но и с ним Антон Захарович тут как-то недавно поругался. Из-за чего поругался шут его знает! - из-за пустяка какого-то.
- Эх, жизнь моя, жизнь! - вздыхает Антон Захарович, и рядом с ним толстая суровая жена вздыхает тоже. Вздыхают старики - не спится им обоим...
Случайная мечта - уехать по яблоки - еще оставалась у него в резерве, и однажды он обозлился на жену:
- Помнишь, пришли мы из рейса, а ты каркать мне стала: на бережок да на бережок... Не хочу я на бережку сидеть - поедем по яблоки!
Тетя Поля молча убирала со стола посуду. Последнее время она позволяла говорить мужу что угодно, а сама старалась отмалчиваться, не перечила ни в чем, не утешала, не сетовала и даже как будто присмирела.
- Обидели меня здесь, - снова заскулил Антон Захарович. - Не нужен стал...
И вдруг случилось то, чего боцман никак не ожидал. Жена прекратила убирать посуду и, шлепнув по столу кухонной тряпкой, строго прикрикнула:
- А ты не скули!
Мацута испугался. Его родная Поленька снова стала той безжалостной на слова теткой Полей, которой побаивались в порту даже капитаны. Антон Захарович, получивший за последнее время в доме какую-то власть, опять почувствовал себя слабым, робким, целиком зависящим от жены.
- Да я что же, Поленька. Я тут ни при чем... Может, и правда - уехать нам с тобой по яблоки?
- Трепло ты старое! - набросилась на него жена. - Язык-то у тебя, что швабра, которой гальюны драют. Молчал бы уж, коли сам виноват... Другие-то - эвон как! - горло за себя перегрызут. А тебе что ни скажи - все ладно. Люди как люди, только ты у меня - черт драповый! Борода выросла, а ума и с накопыльник не вынесла... А ну, выметайся отсюда, не мешай со стола убирать!
- Я не виноват, Поленька. Что же делать?
- А вот что: вставай и одевайся.
- Куда? - испугался боцман. - Что ты задумала, старая?
- Забирай свои бумаги, грамоты, характеристики - все забирай и пойдешь к самому что ни на есть старшему морскому начальнику.
- Да ты что, с ума рехнулась? - набрался храбрости боцман. - Ни с того ни с сего мне идти к контр-адмиралу. Ведь это по его приказу меня отчислили, а я опять приду к нему навязываться...
- Ты ему не навязываешься, ты воевать идешь!
Собравшись с духом, Антон Захарович отрезал:
- Не пойду! Не могу, хоть убей.
- Ах вот как! Ну, ладно...
Это было сказано таким тоном, что боцман растерялся:
- Поленька, я схожу, только из этого ничего не получится. Ведь приказ...
- Конечно, - заявила жена, - если будешь там дрожать как осиновый лист, ничего не получится. Ты требуй! Да не вздумай выпить для храбрости, я тебя тогда...
- Что ты, Поленька, у меня и денег-то нету. Все тебе до копейки отдал.
- У тебя и нету, да ты найдешь. На что доброе - так у вас, мужиков, никогда не хватает, а бельма-то свои залить - вы это всегда сумеете.
- Ладно, ладно, Поленька, я схожу!..
Боцман был рад, что весь этот разговор закончился хоть так, а не иначе, и он ушел... Однако в этот вечер он совсем не вернулся домой. Не вернулся он и на следующий день. В доме появилось гнетущее, затаенное беспокойство. Наконец прошло трое суток - Антон Захарович не возвращался. Куда он ушел, к кому обратиться - Полина Ивановна не знала. "Куда же он делся, проклятый? - думала она. - Может, и впрямь уехал по яблоки?.."
- Тетя Поля, - беспокоилась Аглая, - уж не случилось ли чего с ним? Может, в милицию заявить?
- Ну да, с ним случится! - отмахивалась боцманша. - У какой-нибудь бабы застрял. Что я их, мужиков-то, не знаю, что ли?
Говорила так, хотя твердо знала, что ее мужу никогда в жизни не приходилось "застрять у бабы". И вот, уже на четвертый день, Женечка вбежала в кухню и крикнула:
- Идет, дядя Мацута идет... Поливановна, я в окно видела - твой дядя Мацута идет!
- Слава богу, - перекрестилась тетя Поля. - Вот я сейчас его встречу, шаромыжника...
Она взяла полотенце и, свернув его крепким жгутом, вышла на лестницу. Снизу уже доносилось характерное стариковское покашливание, знакомые шаркающие шаги. "Сейчас я его, - заранее предвкушала удовольствие мести Полина Ивановна, готовясь хлестнуть побольнее. - Он у меня сразу забудет, как это домой ночевать не ходить..."
В пролете лестницы показались офицерская фуражка и золотые полоски погон на плечах. "Кхе-кхе", - кашлянуло под новенькой фуражкой, и Полина Ивановна предусмотрительно отпустила жгут, сделав его послабее. "В каких же это он чинах, проклятый? - думала она. - Не дай-то бог ударить по адмиралу!.."
Антон Захарович остановился внизу, по лицу своей жены обо всем догадался и пристыдил ее:
- Нехорошо, мать моя, встречаешь. Идет, понимаешь ли, мичман советского флота, а ты... Ну-ка, покажи, что ты там за спиной у себя прячешь?
- Иди, иди уж сюда, старый, покажись мне в новом-то! - сказала Полина Ивановна, небрежно тряхнув полотенцем. - И ничего я за спиной не прячу. Просто вот посуду перетирала, да и вышла тебя встретить...
Последняя спичка
Ветер с ревом прошелся над крышей кордона, забился в трубу и выбросил из печурки на пол золу и раскаленные угли. Пауль Нишец, кашляя от дыма, вымел угли за порог, сказал:
- Слушай, Карл, я знаю точно: у нас еще должен был оставаться яичный порошок. Где он?
- Что ты пристаешь, Пауль? Мы его уже давно прикончил и...
Ефрейтор передернул обвислым носом.
- Врешь! - крикнул он. - Наверное, опять слопал без меня. Стоило тебе учиться в университете, чтобы потом воровать у своих же товарищей. Ты плохой солдат!
Карл Херзинг вяло зевнул в ответ:
- Ну что ты кричишь, Пауль? Я говорю - не брал. Лучше сходил бы открыл шлагбаум. Опять идут машины.
Ефрейтор вышел, сердито хлопнув дверью.