Три цвета господствовало в окружающем мире: белый, серый и черный.
Белыми были сопки, дальний, косо срезанный конус вулкана. Белесым было небо, уже много дней не видевшее солнца. Черными были облизанные волнами камни у самой воды и острые ребра прибрежных скал, где снег не держался из-за ветра. Оловянно-серым был океан. Казалось, его волны вот-вот остановятся, застынут на бегу. Но они продолжали с тупой и унылой яростью обрушиваться на берег.
В этом однообразном пейзаже была своя жестокая красота.
Бойко обшаривал окулярами дальние скалы, когда дверь распахнулась и в нее втиснулся старшина. Махнул рукой вытянувшемуся Ивану, стал стаскивать скрипучие лыжи. В домике остро запахло снегом.
Дятлов был в белом маскхалате, но из-под него виднелся пестрый шарф, явно невоенного образца. «Жена связала», — догадался Бойко и сейчас же привычно подумал: «Демаскирует».
— Погреюсь у тебя, ветер собачий. Не возражаешь?
Иван не возражал.
Старшина лениво полистал журнал наблюдений, потом отложил его и неожиданно посмотрел на Бойко хитроватым и вместе с тем торжественным взглядом. «Неспроста пришел», — мелькнуло у Ивана.
— Сколько на твоих серебряных?
Иван, недоумевая, посмотрел на свои часы — у Дятлова на запястье поблескивал хронометр. Что он, время хочет сверить? Было двадцать минут четвертого.
— С Новым годом вас, товарищ Бойко, — сказал старшина, подымаясь во весь рост. Улыбка раздвинула его твердые губы: был доволен, что застал Ивана врасплох. — Уже двадцать минут, как наступил.
Верно! Ведь сегодня тридцать первое декабря. Он и забыл, что у них все раньше. У них уже — первое. Они — первые! Самые первые…
— Вас тоже, товарищ старшина.
— От лица командования — новогодний подарок. Чтоб быстрей служба шла.
Протянул Бойко плитку шоколада в золотистой обертке и два апельсина. От их прохладных оранжевых шкурок нежно пахло далекими южными рощами.
— У нас выгодная местность, — сказал старшина. — Два раза можно Новый год встречать. Завтра встретим вместе с москвичами.
И, уже надевая лыжи, словно вспомнив, бросил:
— Там твой дружок Исхаков вернулся.
Исхаков был какой-то новый, похудевший, наголо остриженный, с незнакомой, словно виноватой улыбкой.
Он стоял среди обступивших его ребят, слегка наклонив голову, точно прислушиваясь к чему-то давно забытому, глаза его перебегали по лицам с добрым и немного беспомощным выражением.
Увидя Бойко, радостно шагнул к нему навстречу, но при всех сдержанно поздоровался за руку. Иван невольно ослабил заготовленное бурное рукопожатие, почувствовав в своих пальцах тонкую ладонь Рашида. «Долго, однако, болел», — подумал с тревожной нежностью.
Ночью, когда в казарме крепко спала вернувшаяся с наряда смена, Рашид порывисто вскочил и сел на койку к Ивану.
— Ваня, — Исхаков, белея в темноте нательной рубашкой, приблизил жаркое лицо, заговорил горячо и быстро: — Ты теперь мой друг навсегда. Что хочешь для тебя сделаю… Мой дом — твой дом… Навсегда, Ваня.
— Что ты, Рашид, — Бойко крепко держал его за плечи, ласково гладил, как маленького, по остриженной голове, чувствуя, как тот дрожит, — что ты, Рашид. Все хорошо, дорогой, успокойся. Я твой друг.
Исхаков стиснул ему руку, отвернулся, зашлепал босиком к своей койке.
Бойко долго не мог уснуть. Проплывало перед ним озорное лицо Рашида над обрывом в тот день, когда собирали плывун, его слова: «Не смотри вниз, Ваня. Считай про себя или пой». Вспоминал его добрую улыбку, ломтики золотистой дыни на смуглой ладони. Друг, настоящий друг…
Закрывал глаза, и в памяти вдруг взвихривались снежные жгуты и возникало другое лицо Исхакова — с заиндевевшими бровями, с застывшим перекошенным ртом, неживое, как маска.
Хорошо, что вернулся Рашид, что он теперь рядом, вон на той койке, что завтра можно будет рассказать ему все новости.
Он научит его ходить на лыжах. Не хуже, чем ходит сам. Разобьется в лепешку, а научит. Вот Гогуа уже забыл, как кувыркался и стоял враскорячку.
Представил себе, как вместе будут скользить по заснеженным сопкам над черным океаном, как будут поскрипывать на морозе лыжи. Представил себе лицо Рашида под капюшоном маскхалата, руки, уверенно держащие лыжные палки с колесиками ограничителей, и улыбнулся в темноте.
Но Исхаков изменился не только внешне.
Вроде бы по-старому сияла его белозубая улыбка. Но иногда неожиданно замолкал посреди разговора, черные глаза его со странной неподвижностью впивались в далекий морской горизонт, словно видели там что-то свое, пугающее и неясное. Потом, как бы очнувшись, улыбался, преувеличенно громко и весело говорил.