— Ясно, — улыбнулся Иван неистребимой хозяйственности Дятлова, не покидавшей того даже в самые лирические минуты.
…Если бы в начале службы Бойко сказали, что он подружится со старшиной, он бы, наверное, посчитал это плохой шуткой. Слишком это казалось ему невероятным, даже нелепым.
В его глазах старшина был человеком особого склада. Такого можно побаиваться, можно уважать, но дружить с ним — вы что, смеетесь?
Во-первых, он был старше Ивана почти на пять лет. Из-за его суровой внешности эта разница казалась еще большей.
Во-вторых, он был начальством. И не просто начальством — грозой заставы. В сравнении со спокойным, немного домашним Майоровым и. громогласно-веселым Козыренко он казался жестким, придирчивым, резким. Он не прощал ни малейшего промаха. Никому.
В его прищуренных глазах всегда таилась какая-то сосредоточенная озабоченность, словно он по-особому понимал свое место на земле.
Правда, в глубине души Бойко многое нравилось в Дятлове.
Справедлив ли старшина? Справедлив, ничего не скажешь. От других требует, но и себя не жалеет. Даром не похвалит, но и зря не выругает.
Смел старшина? Да, смел. Иван знал — на счету у того шесть задержаний, не считая последнего. Сам Дятлов никогда не говорил об этом, но Бойко знал. Знал, что в двух случаях дело дошло до вооруженной схватки, в госпитале у старшины вынули осколок гранаты из бедра. Он был награжден медалью «За отвагу». Такую медаль Бойко видел у отца — ею награждали фронтовиков.
Словом, незаурядный человек. Но сухарь, служака. К такому не подступиться. Это Иван решил для себя твердо. Давно решил.
Почему же теперь его потянуло именно к этому суховатому, неразговорчивому человеку?
Бойко бы и сам не смог объяснить толком. Может быть, потому, что теперь он нуждался именно в такой дружбе — суровой, сдержанной, немногословной. Может быть, потому, что в прищуренных, жестких глазах старшины уловил сочувствие, понимание того, что творилось с ним после отъезда Рашида.
Постепенно началось это сближение, исподволь, как маленький ручеек, затерявшийся среди камней, медленно пробивает себе путь к морю.
Собственно, внешне дружбой назвать это было довольно трудно. Они встречались только по службе. Иван по-прежнему называл его «товарищ старшина», а Дятлов обращался к нему всегда по фамилии. Он не делал для него никаких послаблений.
И все-таки Иван чувствовал, что в лице старшины приобрел настоящего друга.
Еще с зимы Дятлов все чаще ставил Бойко старшим наряда, а в последнее время то и дело брал с собой обходить посты. Дальние эти походы Иван полюбил, хотя мысленно иронизировал, именуя себя «адъютантом товарища Дятлова».
Старшина обычно быстро шел по самой кромке обрыва, иногда перепрыгивая через широкие вулканические трещины. Шел, не оборачиваясь, словно не сомневаясь, что это под силу и Бойко. И Иван, сжав зубы, проделывал то же.
Шел Дятлов молча, слегка сутулясь, со своим безразличным выражением лица. Но понемногу оживлялся и начинал «лекционную программу».
Поводом для этого чаще всего служил какой-нибудь след или неожиданная примета, которую здешняя изменчивая природа поставляла в изобилии. Глаз у старшины на редкость зоркий и точный, местность знал, как свою комнату.
— Вот этот камень вода сдвинула, а не человек, — говорил он, носком сапога тихонько дотрагиваясь до одинокого серого камня, лежащего в стороне, — видишь, галька намыта под этим боком…
«Нашел школьника, — думал Бойко, — обрадовался». Но слушал внимательно, не перебивал.
А старшина уже вглядывался вдаль.
— Видишь облачко? Вон, левей мыска. Ты не смотри, что солнце, часа через два дождь пойдет. С градом.
И точно — заволакивало небо, как по заказу. Градины весело прыгали по гальке и стучали по поднятым капюшонам плащ-палаток.
Вроде бы шел, не глядя по сторонам, но ничего от него не ускользало:
— Свежак начинается. Примечай, как чаек сносит по ветру.
Или:
— Серой пахнет. Где-то недалеко новый источник вышел.
Но Ивана поражали не только цепкая память старшины и его знание множества примет, а и какая-то удивительная, странная, по мнению Бойко, любовь к этой неприветливой земле.
Он мог неожиданно остановиться и долго вглядываться в высокое небо, следя за жиденькой цепочкой перелетных птиц, или пристально рассматривать крохотный цветок остролистника, проклюнувшийся сквозь прелую листву. Твердое угрюмоватое лицо его светлело, что-то ребячье появлялось в нем, словно на месте старшины возникал застенчивый школьник Пашка Дятлов.