Однажды утром, когда со скалы у мыска смотрели вниз на темные спины огромных камней, на желтоватую полосу рассветного неба, по которому плыли причудливые лиловые облака, старшина хрипловато сказал:
— Гляди, какая вода. Как брюхо у семги…
В первых утренних лучах вода заштилевшего океана и впрямь была нежно-оранжевого цвета с легкими муаровыми разводами. Краски держались какое-то мгновение, находило облако, они блекли и потухали, становились свинцово-серыми, как у живой семги, вытащенной из воды.
— Эх, капитана бы сюда, — неожиданно сказал Дятлов.
Иван удивился, но постеснялся спросить, зачем это здесь понадобилось присутствие начальника заставы. Лишь спустя много дней он понял, что имел в виду старшина.
…Удостоился Бойко и чести побывать у Дятлова в комнате.
Комната была как комната — небольшая, но светлая: два окна выходило на юг. Кровать аккуратно застелена шерстяным одеялом без единой морщинки, над ней — большая фотография жены: темноволосая, пухлые губы, широко раскрытые, чуть капризные глаза. К фотографии прикноплена другая, поменьше — сына. У сына был батин разрез глаз — гены не подвели. Иван незаметно подмигнул карточке.
Самодельный аквариум стоял на тумбочке. Две маленькие рыбки подплыли к стеклу, уставились на Бойко выпуклыми глазами.
В этой комнате старшина жил уже пять лет, из них четыре с женой.
О ней сейчас напоминали, пожалуй, только фото да белые занавесочки на окнах. Да еще цветы в горшочках на подоконнике: крошечный вьюнок, примула и еще какой-то неизвестный Бойко цветок робко тянулись к скупому оконному солнцу. А из окна виднелся край обрывистого склона, а за ним огромная серебристая чешуя океана.
И тут же подступал мужской неуютный быт: под столом лежали гантели и самодельный эспандер, в углу стояли лыжи и старенький спиннинг. Большая морская раковина, приспособленная под пепельницу, была полна окурков.
На столе под стеклом снова фотографии: сослуживцы, сам старшина, совсем молодой, без фуражки, и опять жена в разных видах — в летнем платье на берегу какой-то речки, возле домика на заставе, в кухне с матерью.
Старшина заметил, что Бойко разглядывает фотографии, усмехнулся:
— Ну как, нравится?
— Ничего, — смутился Иван.
— Небось зазноба дома есть?
— Не завел еще, — Бойко почувствовал, что краснеет, строго нахмурился, отошел от стола. «Беседа о личной жизни», — подумал сердито. Но старшина не унимался.
— Значит, заведешь. Какая-нибудь присушит. И оглянуться не успеешь.
— Ничего, потерплю, не к спеху.
— Я тоже так думал. Да вышло по-другому, браток. — Дятлов улыбался покровительственно. — Вот в отпуск съездишь и — готово…
Иван пожал плечами, усмехнулся, мол, поживем, увидим.
Но старшина не угадал — случилось все еще до отпуска…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Событие это было запланировано — в День пограничника на заставу приехали шефы из рыбацкого колхоза, ближайшего соседа за мыском. Колхоз был знаменитый, первый в здешних местах. Гостей ждали давно.
Шефов приехало шестеро: две девушки и четверо парней.
Организацию встречи взял на себя Козыренко. С утра он бегал и суетился, даже его франтоватые бачки шевелились от возбуждения. И он, в общем-то, не ударил в грязь лицом.
Гостям показали пограничное хозяйство, сводили на соседний маяк, где молодой смотритель со шкиперской бородкой объяснил им устройство мигалки последнего образца. «Михаил Поддубный» тоже оказался на высоте и к концу визита только слабо урчал, перегруженный сахаром.
Потом все собрались в ленинской комнате. Здесь накрыли стол для праздничного ужина. Бойко сменился поздно и застал торжество в самом разгаре.
В ленинской комнате было непривычно светло от новой пятьсот-свечовки. Ребята сидели в отутюженных мундирах с полными наборами нагрудных знаков, раскрасневшиеся от тепла и волнения, с напряженно-серьезными лицами, стараясь спрятать руки, праздно лежащие на коленях. «Будто к присяге готовятся», — усмехнулся Бойко. Гости сидели напротив и тоже томились.
Пожалуй, только Козыренко чувствовал себя, как рыба в воде. Он скользил от стола к столу, громко объявлял номера художественной самодеятельности, и сам, слегка завывая, прочел стихи Симонова. Потом столы сдвинули, и Козыренко объявил танцы. Но ребята жались по углам — танком не сдвинешь.
Положение спас старшина: тряхнул стариной, оторвал под баян «цыганочку». Все заулыбались, захлопали. За ним на середину вышел лоснящийся от волнения Гогуа. С неожиданной для его грузного тела легкостью пошел на носках по кругу, сердито блестя глазами, гикнул, закружился в залихватской лезгинке.