— Ничего-то вы не понимаете, деревенщина. У него зазноба в поселке. Ясно?
— Ну?
— Вот тебе и ну.
— То-то он в ту сторону все время смотрит.
— Тихо, идет…
Бойко возвращался. Оглядел всех, преувеличенно внимательно смотревших на него, заговорил, придавая голосу строгость:
— Сысоев и Гогуа, двигайтесь по своему маршруту. Держите вон на то обломанное дерево левее «Верблюда». Только осторожно. Снег еще рыхлый. Глядите…
Он с силой воткнул палку в снег и оторопел. Оттуда выскочил заяц, прыгнул вверх и сел в двух шагах от них, поводя ушами.
Это было так неожиданно, что на мгновенье все замерли. Но только на мгновенье.
— Лови его!
— Ату!
— Ах ты черт куцехвостый…
Заяц ошалело заметался среди стоявших полукругом пограничников. Потом прыгнул прямо на Гогуа. Тот стоял, огромный, как скала, широко расставив ноги и растопырив руки с лыжными палками.
— Арсен, держи! — не своим голосом крикнул Сысоев.
Гогуа рванулся вправо и, не удержавшись, рухнул в снег, задрав раскоряченные лыжи. Бежавший за зайцем Сысоев повалился на него, перекувыркнувшись и потеряв шапку. Заяц большими скачками помчался по склону и исчез в подлеске.
Долгунец упал на колени, не в силах сдержать бешеного хохота. «Отставить!» — хотел строго крикнуть Бойко, но его тоже охватил приступ неудержимого веселья. Хохотали до изнеможения, приседая и хлопая себя рукавицами, отдуваясь и снова заходясь. «Пацаны да и только», — пронеслось в голове у Бойко.
Наконец он вытер слезящиеся глаза, сказал через силу, стараясь быть серьезным:
— Ваше счастье, что старшина ничего не видел. А ну, продолжать движение, охотнички!
Еще одна зима прошла, с пургой, ураганными ветрами, дальним суматошным миганием огней терпящих бедствие судов, с тяжелыми, словно дымовая завеса, туманами. Как каменный остров, высилась застава среди ревущего океана, светилась редкой цепочкой огней.
В особо ненастные дни собирались в ленинской комнате, слушали приемник, косились на затянутые наледью окна, за которыми надрывался ветер. Когда позволяла погода, расчищали от снега посадочную площадку на пятачке, встречали вертолет. Он прилетал — странная зимняя стрекоза — привозил письма, журналы, продовольствие. Летчики, не выключая винта, топтались в унтах, кричали в ухо капитану какие-то новости. Ухитрялись даже свежие анекдоты рассказывать. Улетал вертолет, а вслед ему еще долго лаяли ездовые собаки.
Особых происшествий на заставе не случилось. Служба шла своим чередом, рассчитанная на часы и минуты.
Бойко пришил к погонам еще одну лычку — стал сержантом. Ходил теперь старшим наряда и считался помощником старшины. Забот у него прибавилось: еще осенью уехал Осмоловский и с ним шесть человек. Прибыло восемь новичков. Из них только четверо сносно стояли на лыжах. Терпеливо учил их, хотя иногда хотелось выругать за бестолковость. Вообще стал добрее: у него теперь была Надя.
«Плох тот солдат, который о юбке думает», — говорил когда-то отец. Он даже рассказывал про своего однополчанина, двадцатилетнего парня, молодожена, мобилизованного в Западной Белоруссии во время нашего летнего наступления. «Никудышний был солдат, все у него из рук валилось. Все в землянке письма писал да в потолок глядел».
Иван невольно улыбнулся, вспомнив этот отцовский рассказ.
Видно, не у всех одинаково. У него как раз было по-другому. Служба теперь шла веселее. Увереннее стоял он на земле.
В поселке уже знали, что Надя — его невеста. Правда, за зиму виделись всего два раза. Зато она присылала ему на заставу письма и посылочки: то с семгой, то с апельсинами; однажды прислала даже три банки сгущенки, которой на заставе было навалом. Письма писала коротенькие, смешливые, ласковые: «…Ванечка, у нас все хорошо. Отец тебе кланяется. Вчера ребята с траулера сунули в растворную ванну осьминога. Девчата давай визжать, а он чернил черных напустил и лежит, шевелит щупальцами. А Виктор, мастер из разделочного, говорит: «Учтите, девчата, он сразу четырех обнять может». У нашего Виктора одно на уме. Ваня, как ты там? Скучаю по тебе очень. Собираемся к Вам на день Советской Армии».
Бойко читал, улыбался, снисходительно поглядывал на ребят, втайне жалея их одинокую жизнь. Шарф, связанный Надей, носил под полушубком, старательно прятал. Но на заставе все равно за глаза величали его «женатиком».
О своей жизни думал теперь много. Начиналась она просто и ясно: скоро демобилизуется, и тогда сыграют свадьбу. Зато дальнейшее представлялось хотя и радостным, но туманным.