А еще была река.
Горная река со странным гортанным названием, которое переводилось на русский как то ли бешеная, то ли злая. В гарнизоне ее окрестили коротко — Ведьмой.
Что ж, она вполне оправдывала это название.
Весной, прорвав ледники, река обрушивалась на город, срывая мосты и выплескивая мутную воду на городские улицы. Но и сейчас, в разгар осени, она не была спокойной.
Еще в тот вечер, когда их привезли в отряд, Коржиков услышал этот не утихающий ровный гул, словно где-то рядом одновременно работало несколько гигантских паяльных ламп. Ночью сквозь сон он долго слышал этот гул, и только утром, выглянув из домика, понял, в чем дело.
Это ревела Ведьма. Она ревела яростно и неутомимо. Каждое утро Коржиков выходил на берег в надежде услышать, что грохот поутих, ослабел. Но вода, стиснутая ущельем, все с той же звериной злобой неслась через каменные навалы. Казалось, у нее хватит силы реветь так еще сто или двести лет.
Старшина Буркатый, который знакомил молодых пограничников с местными достопримечательностями, остановил их для пущего эффекта на висячем мосту и сказал с авторитетной хрипотцой:
— Отсюда, когда один фильм снимали, дублер прыгал, мастер спорта международного класса. Внизу специально канат натягивали и люди дежурили, чтобы его за камни к водопаду не утянуло. На берегу его сразу разотрут и — стакан коньяку. За каждый дубль — сто рублей. Иначе не соглашался. Вода здесь выше девяти градусов не бывает, ледниковая. И течение — будь здоров, быка свалит. Одним словом, Ведьма. Так что купаться — упаси бог.
Рев воды почти заглушал его слова. Мост скрипел и качался, все с уважением смотрели вниз, где белая от пены река вздувала могучие струи, похожие на бицепсы.
Через несколько дней Коржиков убедился, что если старшина и привирал для педагогики, то не слишком.
Река по самой быстрине вместе с ныряющими бревнами несла ишака. Где его угораздило свалиться в воду, было неизвестно. Раза два или три над водой показалась его судорожно вытянутая морда с беззвучно разинутой пастью и исчезла за скалой на пути к водопаду.
— Каюк, — сказал кто-то рядом. И добавил: — Вот стерва бешеная!
И все же Коржиков относился к Ведьме с каким-то опасливым восхищением. Она не была похожа на тихие ленивые реки его стороны. В ней была первобытная ярость животного, не желающего никому подчиняться. С такой неплохо бы поспорить.
По утрам Коржиков спускался по тропинке к грохочущему потоку, где тонкая радужная пелена размолотой воды висела над камнями, и здоровался с рекой.
— Здравствуй, Ведьма, — говорил он.
Река пренебрежительно ревела в ответ. Постояв у воды, Коржиков поднимался обратно с сознанием выполненного долга.
И гора, и река были для него олицетворением той трудной и нужной жизни, которая ему предстоит.
Пока что для Коржикова и его товарищей пребывание на границе ничем героическим не отмечалось. Жили они на территории отряда в благоустроенной казарме (бегать умываться вниз к Ведьме категорически запрещалось); здесь же был расчерченный белой известкой плац, спортплощадка и полоса препятствий — все аккуратное, новенькое, как на макете. Каждый день на матах отрабатывали приемы самбо, до одурения занимались строевой, мотались на тренажерах. Коржикову все давалось легко, но занимался он без особого старания: ждал настоящей пограничной жизни.
Рядом в стандартных двухэтажных домиках жили семьи офицеров, висело на веревках белье; дети кувыркались на солдатских турниках. Женщины с хозяйственными сумками громко обсуждали цены на местном базаре и обменивались новостями. По вечерам на спортплощадке азартно играли в волейбол, и сам командир в синем спортивном костюме и тапочках тоже играл и бранился, если кто-нибудь из партнеров мазал в сетку.
Все это представлялось Коржикову несерьезным и несовместимым с таким суровым понятием, как граница. В комнате боевой славы он подолгу разглядывал старые помутневшие фотографии: бородатые люди в полушубках и валенках возле верблюдов с пулеметными вьюками. Это был первый отряд, охранявший границу; преследуя банды мусульманских террористов, они зимой преодолели знаменитый Черный перевал. Даже сейчас это казалось сказочным…
Но настоящая служба на заставах для Коржикова и его товарищей должна была начаться после принятия присяги — месяца через полтора-два.
Как-то их, правда, повезли на одну из ближних застав, так, в порядке экскурсии. На вышке часовой, такой же, как и Коржиков, невысокий и плотный, только с сильно загоревшим лицом, дал ему бинокль. Чужая земля вдруг придвинулась почти вплотную в голубоватом стекле, рассеченном координатной сеткой: засохшее деревцо в расщелине скалы, несколько глинобитных домиков, медленно ползущая в туче пыли арба, мальчишка-возница с копной черных волос на непокрытой голове. Человек в халате, подпоясанном армейским ремнем, повернулся навстречу, тускло блеснул ножевой штык заброшенной за спину винтовки. Он медленно подошел к остановившейся арбе и вдруг коротко, наотмашь ударил возницу.