— Повезешь им яблоки…
Самохину показалось, что он ослышался. Он взглянул на капитана, тот и не думал улыбаться. Но лицо у него стало какое-то доброе.
— У них там торжество, они на учениях отличились. Просили яблок прислать. В общем, начальство приказало повезти. Люди заслужили. — Он помолчал немного. — А то знаешь сам — перевалы вот-вот станут.
Самохин встал. Спрашивать больше было не о чем. Ему приходилось возить всякие грузы — и патроны, и обмундирование. Даже баранов возил на одну заставу. Нужно — повезем и яблоки.
— Решили тебя послать, — еще раз повторил капитан. — Только если что — на рожон не лезь, возвращайся. Ясно?
— Ясно, — сказал Самохин. — Разрешите идти?
Уже в дверях досадливо усмехнулся: крепко въелась в него эта армейская привычка.
2
Срочную службу Самохин служил здесь же, в городке. Не очень ладилась у него эта служба. Особенно плохо было со строевой. В гражданке он ходил косолапо, чуть переваливаясь, как медведь. Так ничего и не сумели с ним поделать ретивые младшие командиры. Не вылезал из внеочередных нарядов и заработал почетное прозвище «тюфяк».
Когда приезжало какое-нибудь начальство, Самохина прятали подальше, чтобы он своим видом не подвел все подразделение.
Он старался, как мог. Но чем больше старался, тем хуже выходило. Особенно допекал его помкомвзвода сержант Голубничий. Ему доставляло удовольствие заниматься строевой с Самохиным. Широко расставив ноги, сержант стоял на плацу и презрительно щурился, глядя, как Самохин отбивает шаг. Он был в глубине души уверен, что Самохин — хитрый и нерадивый парень и нарочно «ловчит», чтобы его перевели в какую-нибудь нестроевую часть. Не прощал ему ни малейшего промаха. Даже ночью Самохину мерещилось узкое лицо Голубничего, белесые начальственные глаза и презрительная улыбка на тонких губах. Когда того назначили куда-то старшиной, Самохин облегченно вздохнул и мысленно поблагодарил военного бога.
Он жил, считая дни, оставшиеся до демобилизации. А их оставалось еще немало. Трудно сказать, как бы повернулась его дальнейшая жизнь, если б не случилось одно событие местного значения: шофер командира разбил «газик», а сам попал в лазарет. В «газике» обнаружили канистру вина, от самого шофера солидно попахивало (врач лазарета сказала даже, что «можно делать операцию без анестезии»). Карьера его была закончена. Самохин помогал ремонтировать машину и обнаружил такие знания и старательность, что его отрядили временно возить командира. Через месяц никто уже не представлял на этом месте кого-нибудь другого.
Для Самохина началась новая жизнь. Строевой его никто не донимал. Прежние начальники теперь почтительно здоровались с ним, называли Володей и даже Владимиром Потаповичем.
Дни, недели и месяцы катились теперь как по хорошей бетонке. Знай, рули себе.
Ему предложили остаться на сверхсрочную, должность была отличная, командир в нем души не чаял. А он вдруг сорвался — нестерпимо захотелось на родину, в гражданку. В два дня оформился, сыграл с друзьями «отъезжальную» и исчез, словно его не было.
А через три месяца появился снова в городке, определился на квартиру, стал наниматься шофером. Никто так и не узнал, что у него там стряслось в родных местах.
У командира уже был другой шофер, со сверхсрочной, понятно, не получалось после такого виража, да Самохин и не пытался. Работал в совхозе, возил хлопок, потом устроился на строительстве. Зарабатывал неплохо, но жизнью доволен не был. Странно было себе признаться, что тянет к размеренному военному укладу, к подтянутым и строгим людям в защитной одежде.
Старый командир его не забыл — сосватал начальнику военного автопарка. Автопарк обслуживал дальние горные трассы, отбор туда был серьезный. Самохин прошел все комиссии, стал работать и почувствовал, что жизнь снова налаживается.
Если бы раньше сказали Самохину, что останется жить в этом маленьком южном городке у самого подножия ледовых гор, он, наверное бы, недоверчиво улыбнулся. Но вот остался же!
Первое время он тосковал. Тосковал остро и тяжело, не мог видеть пыльных тополей, глинобитных стен; гортанная речь воды в арыках казалась чужой и непонятной.
Вылечили его горы.