Густо шли навстречу машины. Самохин то и дело подымал руку, приветствуя знакомых водителей. Вот пронеслась белая с красной полосой санитарная «Волга» из инфекционной больницы, прохрипел старенький горкоммунхозовский автобус, солидно прошла бежевая дородная автоцистерна с молоком, которую шоферы в шутку называли «коровой». Верткий зеленый газик ветеринарной службы, обогнав Самохина, свернул в сторону, помчался, подпрыгивая среди хлопковых полей. Трусил по обочине терпеливый ишачок с двумя корзинами по бокам, презрительно поглядывая на проносившиеся мимо машины.
Понемногу стала пустынной обсаженная тополями дорога, резче обозначились вдали тяжелые горные складки.
Недалеко от поворота на строительную площадку нового комбината он обогнал стайку ребятишек, спешивших в школу. Притормозил, и двое забрались в кабину — мальчишка и девчонка лет девяти. Мальчишка уселся поближе к нему и сейчас же уставился на панель со стрелками. Краем глаза Самохин видел его любопытный нос, смуглую щеку с нежным пушком, торчащие, как заячьи уши, концы пионерского галстука. Девчонка притаилась в углу, как мышь, крепко держала в руках коричневый дерматиновый портфельчик. У мальчишки через плечо висела старая полевая сумка, не слишком набитая.
Выдержав паузу, Самохин повернулся к мальчишке:
— Тебя как зовут?
— Меня-то? Вова…
Знакомый волжский говорок обжег сердце.
— Ясно. А откуда родом?
— Чего?
— Из каких мест, говорю, приехал?
— Ивановская область, город Шуя, — четко, как на уроке, ответил мальчишка.
— Земляк, — Самохин улыбнулся. — Вот где земляка встретил. Как же ты сюда попал, а?
— Папу сюда работать послали.
— Далековато, однако.
— Ага.
— Нравится здесь?
— Ничего, — солидно ответил мальчишка, — жить можно, только леса нет.
Самохин рулил, выставив из окна локоть. День разгорался — трезвый и прозрачный осенний день.
— А как ты учишься, Вова?
Пацан долго не отвечал. Внимательно разглядывал свои ногти с заусеницами. Однако деваться было некуда.
— Нормально.
— Тройки есть?
— Есть, три штуки, — признался неохотно.
— А у твоей соседки, небось, все пятерки, — сказал Самохин. Ему нравился этот солидный педагогический разговор. Он, видимо, попал в точку. Пацан покраснел вровень со своим галстуком.
— Она зубрилка. Так каждый может, — процедил сквозь зубы.
— Сам ты зубрилка, — неожиданно пискнула девчонка.
Самохин захохотал довольный.
— Ладно, не ссорьтесь, — сказал. И сунул каждому по большому яблоку.
Уже ссадив ребятишек возле развилки, где за тополями виднелось белое здание школы, он долго еще косился на сиденье, вздыхал, думал.
Эх, хорошо бы иметь вот такого пацаненка. Подрос бы, брал бы его с собой в рейсы, учил бы обхаживать мотор, сделал бы настоящим шофером. Пацан приглядывался бы к машине, спрашивал у него, что да как. Сколько красивых мест он, Самохин, видел вокруг. И так хотелось, чтобы кто-то другой тоже смотрел на них, тоже радовался.
А девчонку — тоже неплохо. Они ведь смышленей мальчишек. И ласковые такие. Привозил бы ей из рейса всякие диковины, рассказывал бы про новые места…
Боль внезапно сжала, как обручем, сердце. Хлынула к горлу, обожгла старая обида. Сдержался, только шмыгнул носом и сжал зубы.
Никому он не рассказывал, почему вернулся сюда после демобилизации, почему бежал из родных мест. Да и кому расскажешь такое. Ох, жизнь-жестянка, кто тебя выдумал?
До сих пор стоит перед глазами лицо Любы, растерянное, виноватое. «Ты заходи, садись. Да не вытирай ноги, мы все равно будем мыть полы. Сейчас Сережа придет, я тебя с ним познакомлю. Да заходи, чего ты стал…» Еще что-то говорила, улыбалась побелевшими губами, а глаза молили: «Не заходи».
Ехал как на праздник, руки дрожали, когда подходил к знакомому крыльцу, к палисаднику с кривой березкой. Ну, ладно, сердцу не прикажешь. Сережа так Сережа. Но зачем писала, до последнего дня писала, что ждет?… Он эти письма хранил все до одного. Выходит, держала его про запас, на всякий случай. В резерве командования.
…Он вынырнул из воспоминаний, как выныривают из глубокого, мутного омута, хватая ртом воздух. Ладно, хватит об этом. Что было, то сплыло.