Надвинул фуражку, крепче взялся за баранку, прибавил газку. Мотор заурчал довольно, как сытый зверь. Вертолетик лихо запрыгал в струе встречного ветра.
5
Возле гигантского сухого карагача отстали последние сады, и в кюветах появился снег.
Самохин плотней поставил ногу на педаль и выкинул в окошко папиросу. Начинался тяжелый участок — знаменитый «Сандыкский серпантин», подъем на перевал Сандык. Двадцать мертвых петель дороги, узкой, прижатой к отвесной скале. И каждый виток был выше другого почти на сто метров.
Если бы кто-нибудь посмотрел сейчас на Самохина со стороны, то увидел бы, как преобразилось его широкое, рыхлое лицо. Большие руки с короткими, толстыми пальцами удивительно легко и точно вертели баранку. Он смотрел прямо перед собой, стараясь, чтобы правое колесо поближе прижималось к скале. Здесь нельзя было расслабляться до самой вершины перевала. Слева в окно кабины сквозила жутковатой голубизной высота. Справа темная, отполированная веками скала закрыла надолго солнце. Подвывал, словно от страха, мотор, и машина, как упрямое насекомое, карабкалась все выше и выше. Один виток, другой. «Чертова кару сель»…
Самохин хорошо помнил, что случилось прошлый раз с опытным водителем, громогласным и веселым Фоменко: вовремя не вписался в поворот, чиркнул по краю колесом, машина вильнула и вдруг, накренившись, на мгновение зависла над обрывом, как при замедленной съемке… Как во сне помнил Самохин, ехавший следом, что остановил машину, бросился к обрыву и только прижал кепку к лицу, чувствуя, как сжалось в комок сердце.
…Еще один «тещин язык». Еще один. Все круче, холодно и неприязненно смотрят каменные стены на ползущую вверх машину. Вертолетик на ветровом стекле задрал нос, словно летит в облака. Да и сам Самохин сейчас похож на пилота.
Вращая баранку, он чутко прислушивался, не появится ли в гуле мотора визгливой ноты или хрипотцы, не возникнет ли посторонний стук, столь ненавистный сердцу шофера. Но мотор работал ровно. «Тяни, дружок, не подводи», — шевелил губами Самохин.
И вот, наконец, белый столбик со стершимися красными цифрами, неказистый, заляпанный внизу засохшей еще с весны грязью — отрада водительской души, верхушка перевала.
Самохин остановил машину, вылез и подмигнул сам себе в зеркальце. Здесь было тихо, посвистывал ветерок, пахло снегом.
Он подошел к обрыву и заглянул вниз. Рваные облака висели, зацепившись за скалы. Между ними виднелась тонкая, игрушечная ленточка дороги, и где-то на самом дне осколком стекла блеснуло озерцо и крошечные топольки. Все отсюда казалось ненастоящим, макетным, хотя Самохин только, что видел каждый камень в натуральную величину. Огляделся. Многоярусные хребты тяжело подпирали синее пустынное небо. Впереди, там, куда уходила дорога, они стояли сплошной стеной, и, казалось, в стене этой не было ни малейшей щели. Их тяжелые ледяные складки скупо блестели на солнце. Он покрутил головой от восхищения.
Одолел первую ступеньку. Оставалось еще три — правда, не такие крутые, но каждая выше другой почти на километр.
Снег лежал здесь, как хозяин, у самой дороги. Еще не крепкий, изт/еденный летними проталинами. Но выше, на скалах, он гнездился плотно и тяжело. «Скоро станет перевал», — подумал Самохин и полез в кабину.
…Скалы то приближались вплотную, то отступали, меняли свои цвета, а дорога впереди была все так же пустынна, и пустынным, неживым казался окружающий мир.
Но Самохин знал, что это не так. Вон там, где неприступно сияет синевато-белым языком ледник, — лагерь гляциологов. Самохин как-то ездил к ним, возил консервы и всякую иную всячину. Чудные люди, эти гляциологи, сидят под самым ледником, колдуют, как и что, а самих чуть не завалило позапрошлой весной. И не какие-нибудь пенсионеры — молодые люди, правда, с бородами, и женщины симпатичные, — а вот забрались в такую глухомань. Выходит — нравится. Чудно…
Машина, подпрыгивая, неслась вперед. Каждый толчок оседал в сердце Самохина. Он словно чувствовал собственной кожей, как трется резина об острые камни. Даже зубами поскрипывал: «Ох, дорожка…»
…Солнце уже скрывалось за хребтами, когда он перевалил через второй перевал и в быстро сгущающихся сумерках увидел внизу, среди скал, пустынную чашу Сонного озера, прижавшиеся к берегу домики, сизый дымок над крышей. Засвистел облегченно.
Неподалеку была застава, а здесь, у озера, расположился питательный пункт. Летом тут бывало много машин, в дощатом бараке-столовой сидели на скамьях шоферы, расстегнув куртки и распустив пояса, хлебали огненную шурпу, отдыхали, курили, перебрасывались солеными шутками.