— Зачем сердишься, Ваня? Он же шутит.
— Пусть над своей бабушкой шутит…
Исхаков только покачал головой вслед.
Бойко шел, сжимая набрякшие кулаки, раздувая ноздри. «Такого на гражданке одной рукой согнуть можно. А здесь смеется, скоморох белобрысый». Но где-то в глубине души было ощущение своей неправоты и какого-то обидного бессилия. Что ж, дал повод для насмешки, сам виноват…
Может быть, эта неостывшая еще обида привела Бойко к новому конфликту. Дело произошло вскоре, дня через два.
Старшина приказал ему накосить сена для Марицы. Прицелился в него своим пристальным неулыбчивым взглядом и сказал:
— Будете косить сено для Марицы. Лучше всего за большим камнем по южному склону. С косой управляться умеете?
Бойко почудились ухмылки на лицах стоящих рядом солдат. Он покраснел, ответил, глядя под ноги:
— Я сюда ехал, между прочим, не корову обслуживать.
— А молочко пить захочется?
— Могу не пить, — угрюмо бросил Иван.
Бойко вызвали к начальнику заставы.
Тот поднял на него спокойные глаза.
— Вот что, Бойко, хочу вам кое-что объяснить. Погожих дней осталось от силы неделя. Не успеем накосить сена — будем зимой без молока. С подвозом у нас плохо, во многом мы на самообслуживании. Для вас исключения делать не будем. Ясно?
— Ясно, — сказал Бойко.
— Рад, что поняли. А за пререкания со старшим по званию — два наряда вне очереди.
…Косил сено в распадке, злобясь, широко размахивал косой. Трава пахла так же, как дома, на родине, покорно ложилась под ноги. Среди пней краснели ягоды шиповника. Скинул гимнастерку, повесил на куст. Ласково грело солнце, гул океана почти не доходил сюда.
На минуту закрыл глаза и внезапно вспомнил, как еще подростком ездил к тетке в Заволжье на сенокос. Вспомнил одуряющий, ни с чем не сравнимый запах сохнущего разнотравья, вечерний молочный туман над Волгой, колокольчики возвращающегося с пастбища стада, возбужденные голоса дружно и хорошо поработавших людей, ощущение счастливой праздничности, которое наполняло грудь.
Вспомнил и сейчас же почувствовал, как обидные, злые слезы выдавливаются из глаз. Утер кулаком, огляделся — никто не видел? Поднял сразу потяжелевшую косу. Да, не таким представлялось ему начало службы…
Сверху по тропинке какой-то солдат вел пастись Марицу на новое место. Марица шла неторопливо, важно, колыхая замшевое вымя, — понимала свое значение. Бойко вгляделся и узнал в солдате Исхакова.
Рашид подошел, сверкая своей застенчивой белозубой улыбкой. Ласково шлепнул Марицу по крутому боку, и та послушно отошла, стала щипать траву неподалеку, помахивая хвостом, так, на всякий случай — какие сейчас мухи?
Эх, ему бы характер Исхакова. Вот Рашид улыбается часто не потому, что хочет кого-то умилостивить или кого-то рассмешить, а потому, что эта улыбка сидит в нем самом. Как у него все просто, ровно — и по службе, и с товарищами.
Исхаков присел на корточки рядом, снял фуражку.
— Ты хорошо косишь, Ваня…
Иван молча работал — что ответить на такое?
— Сводку передавали, во второй половине похолодание, — сказал Рашид. Он задумчиво покрутил травинку, помолчал, вглядываясь в небо.
В глазах его на какое-то неуловимое мгновенье мелькнуло тоскливое беспокойство, словно он уже видел надвигающиеся холода и снег, подсыпающий под самую въездную арку. Мелькнуло и исчезло, добрая улыбка опять засияла.
— Кончим службу, Ваня, поедем к нам в Душанбе. У нас сейчас хорошо, не жарко. Дыни вот такие…
— Да, — отозвался Бойко. — Осталось только начать и кончить.
— Дыни у нас хорошие, — повторил Исхаков, — сладкие, как мед. Я тебе принес, попробуй. Это сушеная дыня.
Он достал из кармана завернутый в пестрый платок сверток. Золотисто-смуглый пахучий жгут лег на его ладонь, словно золотой слиток. Исхаков отрезал от него кусок, протянул Бойко.
— Пробуй, Ваня…
Иван взял липкий, тяжелый кусок, пожевал, чувствуя, как он тает во рту, оставляя медовый привкус.
— Вкусно.
— Еще пробуй. Пожалуйста!
— Спасибо.
— Персики у нас очень хорошие. Когда весной персик цветет в долине, даже солнце розовое и горы розовые…
Бойко искоса взглянул на Исхакова.
Тот задумчиво смотрел вдаль, будто видел там свои горы. Только сейчас Иван заметил, как красив Рашид. Жаркое азиатское солнце ровно высмуглило его кожу, как поверхность обожженного в печи кувшина. Черные дуги бровей сходились к основанию тонкого прямого носа, губы были темно-алые, словно он их беспрерывно покусывал, как привередливая красавица… Бойко неожиданно представил за его спиной желто-коричневые горные хребты, мысленно надел на его черные волосы широкополую защитную шляпу с дырочками, в руки дал автомат — где-то недавно он видел такой снимок. Что-то вроде — «На южной границе»…