И у Агегьяна вдруг сжалось сердце, словно он уже видел свой город под вражескими бомбами.
Берега уходили вправо. Под крылом разворачивалась тысячекилометровая синева Черного моря. Ревели на полную мощность оба мотора. Стрелка высотомера, подрагивая, перевалила за три тысячи метров.
Он оторвал глаза от приборной доски и огляделся. Все были заняты своим делом. Второй пилот сосредоточенно глядел перед собой, держа руки на штурвале. Радист, прижимая чашки шлемофона к ушам, монотонно бубнил, вызывая базу. Старательно вычерчивал курс в своем стеклянном «кабинете» штурман, по обыкновению тихонько насвистывая.
Агегьян подумал, что вместе с ними ему придется еще много летать, много хлебнуть горя. Штурман и бортинженер были его одногодки; второй пилот и радист моложе его, а два стрелка — еще совсем мальчишки. Думали ли они сейчас, в эту минуту о том, что и он?
Агегьян вздохнул и снова повернулся к широкому окну кабины, продолжая наблюдение.
С высоты трех-четырех километров земля сплющивается, приобретает геометрические очертания и напоминает крупномасштабную карту. Многоугольники, ромбы, трапеции, квадраты разного цвета, от темно-зеленого до блекло-желтого и серого. Сверкающие змейки рек, стекляшки озер, причудливые паутинки дорог.
Море с такой высоты кажется однообразно синим. Но для опытного глаза оно тоже как бы разделено на квадраты. Более темный цвет больших глубин, малахитовая прозелень — там, где гигантские поля водорослей, желто-оливковый цвет над отмелями. Если в море возник крошечный белый бурунчик — это значит, идет корабль. И опытный глаз точно определит его тип, национальную принадлежность и курс. От него не укроются даже парусные суда и рыбачьи лодки. Все нужно взять на заметку, все имеет значение.
Уже третий час они летали над открытым морем. Но вот впереди по курсу возникла полоса суши и минут через пятнадцать уже отчетливо стали видны желтоватые берега.
Самолет повернул на север. Извилистая линия побережья разворачивалась внизу, как кинолента.
Теперь он шел широким зигзагом то удаляясь от берега, то приближаясь к нему. Показался глубокий Бургасский залив, мелькнул прижатый к мысу Емине городок Несебыр, густо заставленный рыбачьими парусниками, появилось заросшее плавнями устье реки Камчии и открылась Варненская бухта, огражденная с севера изогнутым скалистым мысом Калиакри.
Еще четверть часа полета, и под ним внизу появляется узкий мол Констанцы. Сразу начинают яростно бить зенитки, и самолет, набирая высоту, уходит в сторону моря, ложась на обратный курс…
Огненное полукружие войны уже давно пересекло границу, подбиралось к Киеву и Одессе, в Севастополе почти ежедневно звучали сигналы воздушной тревоги, а он все летал над далеким болгарским побережьем, высматривая вражеские транспорты и аэродромы, засекая новые маяки и прожекторные установки.
Толстая прошнурованная тетрадь штурмана заполнялась новыми торопливыми строчками, го и дело щелкал затвор самолетного фотоаппарата.
Он изучил дорогу над побережьем, как собственные пальцы, летал в любую погоду, днем и ночью. Варну чаще всего видел в сумерках, когда светлым казалось море и темным — берег, и лиловые тучи висели над отрогами дальних Родопских гор, чуть позлащенные внизу уже невидимым солнцем. Он не разрешал себе любоваться, хотя расстилающаяся внизу панорама была прекрасной, как ожившая картина древней сказки.
Ночью можно спуститься ниже, замечая в таинственной темноте робкие вспышки маяка-мигалки и светящийся след идущего корабля. Иногда днем он должен был пробить облака и неожиданно оказывался ниже, чем обычно. Тогда начинали зло и часто лаять зенитки, вокруг самолета вспыхивали ватные комочки разрывов и, словно градом, стучало по плоскостям. Он поспешно уходил в облака, а на базе техники обнаруживали в фюзеляже и крыльях рваные ранки осколочных пробоин.
Обычно летный героизм измеряется числом сбитых самолетов, числом встреч с врагом в небе, удачных бомбовых ударов и штурмовок. У него была другая задача — наблюдать, оставаясь по возможности незамеченным.
Встреча в небе с вражескими истребителями его тихоходной грузной машины, площадь плоскостей которой составляла 130 квадратных метров, была явно нежелательной, точнее, смертельно опасной. Конечно, у него были пулеметы, в том числе и один крупнокалиберный. Но разве в одиночку отобьешься от вертких злобных «мессеров»? А ведь он летал всегда в одиночку.