Я не помнила видела ли ее на празднике, принимала ли от нее лживые «поздравления». Честно говоря, это казалось неважным и уступало тому, что сейчас лицезрела: не смотря на состояние Киры, опасливо граничившее с истерикой, Виталий сохранял невозмутимый вид. Он даже не удостоил ее взгляда – молчаливо смотрел в мраморную стену поверх ее головы пока та валялась в его ногах, слезно умоляя не покидать ее.
Внутри меня закипел неодолимый гнев – настолько потрясла абсурдная сцена. Обычная я – противница всякого рода насилия и конфликтов — сегодня, впервые в жизни, испытывала безумное желание подойти и ударить незнакомых людей. Виталия — за то, что оставался в полном безразличии, а Киру – за нелепые унижения.
Какой смысл умолять парня остаться, если он не любит тебя? Зачем выпрашивать то, на что он не ответит взаимностью?
В фойе наступила тишина. Послышалось как медленная музыка из-за двустворчатых дверей сменилась той же ненавязчивой мелодией, что играла прежде, когда ведущей партией обладал контрабас. Только в этот раз, главенство взяли все струнные инструменты какие состояли в оркестре и к ним едва слышно перемешалась верхняя октава клавиш фортепиано.
После минутного молчания, Виталий тяжело выдохнул и присел на корточки, властно схватил Киру за подбородок и поднял ее голову вверх — она хныкала, не силясь отвести от него глаза. Он неспешно приблизился к ней, пристально смотря в заплаканную физиономию, и безжизненно отчеканил те слова, что надолго увязнут в моей памяти, никогда не заставляя усомниться, что Виталий, несмотря на красивое лицо, и обаяние, недалеко ушел от своего отца, на самом деле являясь таким же мерзавцем:
— Твой отец единственная причина, почему я терпел твое общество. И раз он обанкротился, ты мне больше ни к чему.
Парень небрежно отпустил ее подбородок и быстро поднялся на ноги. Кира испустила тяжкий вопль и забилась в долгих и мучительных рыданиях, что отскакивали от каменных стен подобно детскому мячу. Распластавшись на плиточном полу, она снова попыталась ухватить его за ноги, но Виталий, оставаясь совершенно спокойным, надменно фыркнул,пригнулся и оттолкнул ее, а затем, как и на вечере – ушел. Не оборачиваясь, не проронив ни слова. И, оставив Киру наедине с собственной отчаянностью, растворился в тусклом свете фойе, а после в ночи парижской улицы.
Кира плакала навзрыд — задергалась и застучала кулаком в пол. С каждым новым ударом мне казалось, что я ощущала ее боль и душевные терзания. Мне вздумалось подойти и обнять несчастную, как-то утешить, сказать, что такой негодяй как Виталий не достоин ее и что, когда придет время, она встретит лучше.
Я уже собралась выйти из укрытия, но вовремя одумалась и сдержалась – показаться сейчас означало бы рассекретить свое присутствие. Это было не к чему. Отец терпеть не мог, когда я вмешивалась в дела других и я не сомневалась, что если бы сейчас подошла к Кире и поддержала бы ее, то на следующее утро он непременно бы узнал, как я, несмотря на его строгие указания отправиться в отель, осталась в фойе и подслушала чужой разговор.
Не знаю сколько времени простояла у колонны, но запомнила, что долго слушала музыку ее сердечных пыток, пока Кира сама не покинула фойе. Когда двери зала, наконец, распахнулись и я поняла, что празднество подошло к великому завершению, опьяневшие гости, еле державшиеся на ногах, весело переговариваясь и превознося отца в хвалебных песнях, расползались в разных направлениях, так или иначе ведущих к выходу на ночную улицу.
Никто из них даже не подозревал о том, какая сцена развернулась здесь несколькими часами ранее.
Той ночью, возвращаясь в отель, на обычном рейсовом автобусе, я впервые в жизни почувствовала себя опустошенной и потерянной, словно это меня безжалостно выбросили на произвол после двух лет отношений и, опускаясь в кожаное кресло, стоявшее у окна в гостиничном номере, я думала лишь о двух вещах: что не скоро забуду слез Киры и что, пожалуй, самым настоящим обманом вселенной была человеческая внешность.