Джозефина схватилась за карандаш, который припрятала в кармане черного фартука, вернулась к столу и проворно записала заказ в блокноте, а после, деловито повторила его. Я согласно кивнула, мысленно подумав про себя, что, может, если отец увидит, что я выпила кофе и тем самым разделила завтрак с новой семьей, то отпустит меня к Мирославе?
Официантка спрятала блокнот и карандаш в кармане фартука и быстрым, порывистым шагом, скрылась за дверью из белого дуба, стоявшей в конце зала.
— Твое внимание к мелочам похвально, — нарочито ласковым голоском сказала Инесса. Думаю, речь шла об имени официантки, а после она театрально добавила: — Но, может, надо было подождать твоего папу?
И я почувствовала, как напряглась моя челюсть и сжались зубы: папу? Чего она намеривалась добиться, разговаривая со мной, как с маленькой девочкой? Расположения?
Я посмотрела на мачеху с напускным равнодушием, точно меня абсолютно не интересовало, что она скажет, и изогнула бровь, бросив с самым напускным безразличием:
— Отец примет это как данность и мы продвинемся дальше.
И вдруг замерла, только сейчас заметив то, на что раньше не обратила внимания: эти резкие скулы, пухлые губы, привлекательный нос и глаза, способные выразить тысячу эмоций, синие и густые, как беззвездное небо под покровом ночи, но холодные, тоглубокие, как воды океана.
Это были глаза Виталия.
Подумать только… Как же я могла допустить роковую и непростительную оплошность и не заметить поразительного сходства между Инессой и Милявским?
Я прикусила нижнюю губу и ухмыльнулась. До какой же степени эта ситуация выглядела нелепой. Вместо того, чтобы отправиться к Мирославе и поддержать ее, я была вынуждена сидеть в кафе и изображать любящую дочь с людьми, которые стали членами моей семьи и в частности со сводным братом, что был весьма мне симпатичен. Но почему-то не соизволил сказать, кем являлся на самом деле.
— Почему ты ухмыляешься? — задумчиво спросил Виталий.
Действительно, почему?
Двусмысленно поведя бровью, я подняла лицо и, уловив на себе его изучающий взгляд, быстро отвернулась в сторону — без интереса уставилась в белую скатерть соседнего пустого стола.
На самом деле, я бы хотела ответить честно на этот вопрос, но понимала что любой мой эмоциональный выпад ухудшался с присутствием Инессы: она могла запросто уличить меня в симпатиях к ее сыну. И что еще хуже — выгодно для себя истолковать мои слова отцу.
— Потому что жизнь — вещь непредсказуемая и ироничная, — с наигранной задумчивостью только протянула я.
Мы снова пересеклись взглядами. Виталий одарил меня обаятельной, но сдержанной улыбкой, — ямочка на правой щеке едва ли промелькнула — но при этом не сводил пристального взгляда.
Думаю, он прекрасно понял, что я завуалированно пыталась донести.
Я закатила глаза. До чего же безвыходная глупость испытывать нечто романтическое к сводному брату.
Единственная вещь, которая казалась сейчас наиболее благоразумной — подавить появившиеся чувства к Виталию, пока они не переросли в нечто большее.
И сделать это таким искусным образом, дабы Милявский не только ничего не понял, но и даже не догадался о том, что у меня вообще была к нему симпатия.
Отец вернулся примерно через десять минут после звонка Гонсалеса. Подходя к столу, я заметила, что он был взвинчен: лицо напряженное и тревожное, а задумчивый и гневный взгляд, непроизвольно натолкнули на мысль, что деловая беседа с бизнес партнером не прошла так гладко, каковой планировалась изначально.
Одновременно с его возвращением у стола образовалась Джозефина, державшая на круглом серебряном подносе металлические столовые приборы с золотой гравировкой и белую фарфоровую посуду: чашку с черным насыщенным кофе и миниатюрную тарелку, на которой одиноко властвовал большой толстый круассан.
— Ты уже заказала? — любезно процедил отец, обращаясь ко мне, но глаза его цепко следили за каждым движением официантки.
В ответ я молчаливо кивнула: не теряла надежды, что если он увидит, как я разделила с ними завтрак, то без препятствий отпустит к сестре.
Джозефина тем временем заложила поднос подмышкой, снова вооружилась блокнотом и карандашом и с выражение глубокого терпения, выпрямилась, вероятно, в ожидании заказов.
— Поняла, что беседа будет долгой, — великодушно ответила я.
— Увы, — строго заключил отец, одарив Жозефину тяжелым взглядом: она тут же смутилась, неуклюже опустила глаза в пол и поспешно отошла от стола. — Они надоедают даже в отпуске, — он апатично уставился в раскрытое меню, лежавшее на столе, и недовольно поджал губы.