Но когда отец, глядя сквозь меня, с пониманием выдохнул и коротко кивнул, я тут же забыла об этой маленькой неприятности и по телу разлилось облегчение, которое испарилось в миг, стоило ему коротко и простодушно добавить:
— Позвоню Игорю.
Я рефлекторно мотнула головой — только предателя не хватало. Его неумение держать язык за зубами на руку точно не сыграет. К тому же, томиться в его машине под унылые ноты джаза, тоже своего рода наказание.
— Она живет неподалеку, — поскорее заверила я, когда правая рука отца, запестрившая обручальным кольцом, потянулась к внутреннему карману пиджака, но тут же замерла на полпути, когда уставился на меня. — Всего лишь квартал пройти пешком.
— Как пожелаешь, — твердо отчеканил отец, а его запястье снова вернулось к папке.
Вставая из-за стола, я поняла, что если отец до сих пор не определился с заказом, то на самом не хотел завтракать, а лишь развлекал себя изучением содержимого меню. Кажется, Гонсалес все-таки испортил ему аппетит. Непонятно, правда, осознанно или нет.
— Передай Мирославе, — холодно процедил отец, не сводя глаз с папки, — я жду ее на ужине. Нам следует кое-что обсудить. Это не терпит отлагательств.
Обсудить? Неужели я все-таки права и причина отсутствия аппетита отца состояла в том, что Гонсалес рассказал что-то страшное?
Я кивнула, но тут же осеклась: надеюсь, это никак не связано с Лоренсом? Хотя, если здраво рассудить, какое это могло иметь отношение к жениху сестры? Она просила меня держать язык за зубами и заверила, что сама разберется в этой ситуации, к тому же, с минимальным риском для бизнеса.
Теперь я сомневаюсь, что ее сердечные распри дошли до Гонсалеса.
Значит, дело было в другом.
Я почти отошла от стола, когда произошло то странное и непостижимое, что не поддавалось объяснениям логике, заставив замереть и съежиться.
— Может, я могу тебя проводить? — с нескрываемым нажимом спросил Виталий, поглядывая на отца — будто спрашивал у него разрешение.
Этого еще не хватало – неужели он тугодум и не понимает, что он — одна из причин почему я намерилась сбежать отсюда побыстрее.
Я ничего не ответила: сжала челюсть и метнула на него быстрый и гневливый взгляд. Если откажу, то и сама могу получить отказ — тогда рухнул мой гениальный план. Молчаливо посмотрела на отца. Тот сверкнул глазами и поджал губы. Внутри меня точно все сжалось, а удары сердца тяжело отдавались в висках. При данном контексте, его жест означал, что я не имела право говорить «нет».
Не глядя на Виталия, вместо ответа, я согласно пожала плечами — создала видимость, что в принципе не против его навязанной компании и, не оборачиваясь на мачеху, кротко и без всякой любезности пробубнила:
— До свидания Инесса, — и насколько позволяло замкнутое пространство, молниеносно ретировалась из ресторана, при этом больно задевая углы попадавшихся на пути деревянных столов.
Стук моих быстрых шагов гулким эхом отдавался по голым стенам пустынного вестибюля. Не оглядываясь, я шла вперед, — чувствовала на спине жгучий и пронзительный взгляд Виталия — с каждым разом сильнее отдаляясь от него, слышала как он ловко сокращал расстояние между нами. Казалось, его тяжелые подступы вот-вот станут моей преградой — я непременно запнусь в его длинные худые ноги.
Я уже собралась миновать вход в отель: стеклянные двустворчатые автоматические двери разошлись в стороны, когда очутилась рядом с ними и едва шагнула навстречу теплому парижскому солнцу, когда за моей спиной раздалось негромкое, но твердое «стой».
Рефлекторно поджав губы, я не обернулась. Меньше всего хотелось смотреть ему прямо в глаза.
Да и какой вообще в этом был смысл? Неужели Виталий собирался произнести речь извинений? Или же выкрутиться из сложившейся ситуации? Так или иначе, все сказанное им, точно прозвучит полным и лживым бредом.
Я затылком чувствовала, как он молча прожигал во мне дыру.
— Даже не посмотришь на меня? — мои руки и локти покрылись гусиной кожей: в его низком голосе больше не слышалось привычных ноток дружелюбия, какие звучали утром в лифте, а лишь требовательный, холодный и металлический тон.
Вот оно — истинное лицо Виталия Милявского. То самое, которое я встретила ночью в фойе.
Наконец-то он снял маску.
Напустив на лицо театральное безразличие, я оглянулась и почувствовала, как мое сердце невольно сжалось. Вопреки усилиям, от одного его взгляда по моему телу снова разлилось приятное тепло, а дыхание замерло в груди. Так же, как и прежде, я стала бороться с невольным желанием запечатлеть красоту его бездонных глаз.