Я их возненавидела. Его тоже.
Заучила всего одну-единственную фразу: кто бы не спрашивал меня где отец и почему вместо него все время приходит сестра, я всегда отвечала, что он слишком занят работой.
Моей опорой была Мирослава. Именно она переживала вместе со мной первые душевные терзания и опасения о том, какие надежды отец намерился возложить на Виталия. Именно она делилась неутешительными мыслями о том, что ждало нашу семью в недалеком будущем.
Пока три дня назад перед началом сентября отец не вызвал ее в Париж вернуться к работе.
Я могла думать всякое: что ему понадобилась помощь или Инесса плохо себя чувствовала и ей необходимо было улететь на длительное время на лечение в Швейцарию. По крайней мере, на это рассчитывала и верила.
Но вопреки моим мыслям все истоки неизменно тянулись к одному и я опасалась худшего.
Отец возвращался в Москву вместе с Инессой, которую я надеялась больше никогда не увидеть.
И возможно с ним.
Глава 3.
«Все мы чем-то похожи на птицу, пытающуюся вырваться из клетки,
и каждый раз мы сами захлопываем неосознанно её дверь,
перекрывая выход на свободу...»
***
Наше время.
Когда я открыла глаза, в просторной спальне с серыми стенами стоял сумеречный полумрак. Сквозь редкие и крупные капли дождя, медленно скользившие вниз вдоль окна в тяжелой пластиковой раме, расплывчато отражалось малиновое мерцание солнца, окрашенное ярко-оранжевыми отблесками умиротворения.
Москва прощалась с предпоследним закатом августа и вместе с ним, лежа на спине поперек мягкого матраса, покрытого пуховым одеялом, и разглядывая на блестящем от влаги стекле призрачно сияющие капельки, что казались такими похожими на слезы маленькой лесной феи, я чувствовала, как сквозь пальцы неспешно и почти незаметно ускользали тонкие нити теплых летних дней, наполненных счастливыми и сладостными воспоминаниями.
На смену им осторожно вступали в свои права холодные и затяжные дожди сентября — приближался новый учебный год.
Хотя, в отличие от других предыдущих монотонных учебных лет, его я ждала с нетерпением, ибо он был тем самым, что обозначался «выходным» из школы — по праву долгожданный.
Год, который я заслуженно обязывалась посвятить самой себе…
А сразу за ним, в следующем сентябре, наконец, открывалась дверь в поистине новую жизнь — ту самую, распланированную давно и неоднократно проигранную в голове беззвучными, яркими слайдами.
Наверное, это странно. Обычно молодежь моего возраста не спешила определиться с жизненными приоритетами: некоторые, как большинство завсегдатаев «высшего общества», — иными словами «мажоры» — если их родители позволяли свободу действий и не заковывали их в стальные кандалы, предпочитали до беспамятства транжирить содержимое их многомиллионных счетов, нередко заработанных нечестным трудом; кто-то, позабыв о собственных мечтах или же от безысходности, поступал в колледжи и университеты, на ненавистные профессии, что по необходимости могли обеспечить работой, но редко и счастливой жизнью тоже; остальные же шли самыми сложными и извилистыми путями и, веря в настоящую любовь, — как и я по отношению к Лоренсу и Мире — спешили завести семью, но через год или два подавали на развод.
Так или иначе, подобные пустые доводы и неопределенные мысли были не про меня.
Я знала: куда поступлю и перееду через год, кем вижу себя через пять или даже десять лет, чего хочу от жизни — и это не могло не радовать.
Меня ждал Лондонский Университет Искусств, а вместе с ним и будущее художницы.
Будущее, где не существовало Инессы и ее лицемерия…
Будущее, в котором Мира считалась единственным членом моей семьи…
И будущее, где не было места отцу и его проклятому бизнесу…
Я вздрогнула. Однотонные стены комнаты внезапно озарились ярким голубоватым светом. Где-то над моей головой негромко послышалась короткая, но протяжная мелодия — пришло сообщение. Запрокинув вверх правую руку, я на ощупь отыскала телефон, а после и включила. Среди многочисленных разноцветных иконок приложений, расположившихся на рабочем столе, под огромным электронным циферблатом, гласившим, что времени значилось «19:00», соблазнительно замигал маленький конвертик желтого цвета.
Я вскрыла его, не задумываясь, и, вчитываясь в печатный текст с черным мелким шрифтом, разом ощутила, как всего лишь от трех слов по спине пробежал неприятный холодок, а брови недовольно сузились к переносице.
На прямоугольном экране коротко значилось: