Закатила глаза и расставила руки вдоль тела:
— Мира, — терпеливо произнесла я, зарыв пальцы левой руки в волосы и перебирая пряди. — Мы не виделись почти два года, а тебя волнует не испекла ли я ему пирог или не купила салют к приезду? Почему за все это время он не удосужился позвонить и спросить как мы поживаем? Потому что выбрал Инессу! Так пусть она ему и готовит!
Я не сразу услышала в своих голосовых связках горькую обиду. Полностью оправданную.
Может, мое приглашение в аэропорт тоже числилось не под синонимом семейной любви, а считалось исполнением учтивости? В таком случае, почему я обязывалась угодить отцу, если он буквально вычеркнул меня из своей жизни? Что мешало и мне поступить аналогично?
— Понимаю, — сочувственно отозвалась сестра и я невольно сморщилась — в динамике послышались громкие и раздирающие слух помехи, она тяжело и глухо выдохнула, при этом вероятно держа телефон у рта, — ты не хочешь его видеть и посторонних тоже.
Посторонняя — так Мирослава впервые обозвала Инессу, узнав, что отец женится на ней. С тех пор это определение закрепилось не только за мачехой, ибо оно как нельзя лучше подчеркнуло, что люди вроде Инессы и Виталия действительно таковыми являлись. Они селились в семьях и нагло пользовались благами, созданными за много лет, прибирали к рукам глав семейств и претендовали на их бизнес.
— Но нужно быть готовой.
Я ухмыльнулась. Как всегда Мире легко говорить, ведь она ведь находилась во Франции — подальше от всей неурядицы. Но о какой подготовке могла идти речь, когда приходилось жить под одной крышей с ненавистным человеком?
— В любом случае, действуем как и договаривались, — задним фоном спокойно трактовала Мира, в трубке послышалось, что она улыбнулась и я сразу представила обаятельную улыбку на пухлых губах сестры. — Переживи этот год.
Я согласно кивнула по привычке. Слишком часто мы сидели по вечерам и разговаривали, смотря друг на друга. Но я быстро вспомнила, что Мира была на телефонном проводе и не видела меня, и потому коротко ответила:
— Да.
Я сотню раз продумала этот план. Разузнала и рассчитала до мельчайших подробностей. Если продержу язык за зубами и лишний раз пересеку попытки беседовать с отцом или Инессой, а следовательно, искореню все ссоры, то к следующему сентябрю, к поступлению в университет накоплю достаточно сбережений. Воспользуюсь ими, когда отец, воспротивится моему желанию уехать, а такое обязательно произойдет, и, поскольку в университет я могла зачислиться без труда, а аттестат без единой четверки и золотая медаль позволяли надеяться на получение гранта, то ему и вовсе не потребуется тратить драгоценные деньги на мое обучение.
Но если вдруг, что-то пойдет не так и я не зачислюсь, а отец специально заблокирует доступ к счетам, то экстренным выходом я могла заработать деньги, рисуя портреты на заказ. Оставшуюся сумму обещала добавить Мирослава.
— Ты скажешь ему про Лондон? — озадаченно донеслось из трубки.
Я прикусила нижнюю губу и глубоко вздохнула, переведя взгляд на окно — капли дождя медленно испарялись в ночном свете.
Пожалуй, это единственное, о чем я не намеревалась говорить отцу. К чему ему знать подробности если не одобрит отъезд? Стать свободной художницей и открыть собственную галерею, когда Мира вынуждено отправилась по семейным ступенькам и, под натиском отца, еще и соединяла жизнь с Лоренсом-акционером, абсолютно ее недостойным, и подавно.
Лоренс — человек, что изменяет моей сестре с Кирой, девушкой Виталия. Жаль, что я так и не осмелилась рассказать об этом сестре или отцу. Наверное не хотела травмировать их или же в какой-то степени переживала за Милявского.
А ведь если бы два года назад отец узнал об этом, то обозлился бы на Виталия. Тогда у них не сложились бы близкие отношения как мне показалось утром первого совместного завтрака.
— Когда наступит подходящий момент, — уклончиво ответила я, прекрасно зная, что он не наступит никогда.
Поскольку Мира не умела лгать, отец прекрасно этим пользовался, когда хотел выведать важную информацию и по подобной причине ее тоже следовало держать в неведении, чтобы гениальный план не сорвался.
Внезапно к моему горлу подступила едкая горечь, а дыхание непробиваемым комом застряло в легких. Стенки головы сжались точно под натиском тяжелых пальцев, а сердце пропустило единственный глухой удар, отдавшийся в висках неприятным свинцовым эхом.
Мира с нескрываемым опасением в голосе вдруг проговорила:
— Если Виталий приедет… — и многозначительно умолкла.
Если он приедет…