Тусклого света люстры, тянущегося мистическим шлейфом снаружи, не хватило, чтобы рассмотреть его лицо, но таинственный ореол, окутавший его из-за спины, невольно надвинул на мысль, что до моего порога снизошел ангел.
Ангел, возомнивший себя Богом, и изгнанный с небес.
Я вопросительно изогнула бровь, с абсолютным спокойствием рассматривая его снизу вверх, и неосознанно приметила две вещи: во-первых, на фоне темного дерева двери, отец казался выше, чем был на самом деле; во-вторых, вопреки ровному, едва слышному дыханию, уже издалека от него веяло напряженностью — ноги были расставлены широко, правая рука засунута в карман брюк, а левая безвольно свисала вдоль тела.
Они ничего не сказал. Ни приветствия не колкости. Не потребовал объяснений, почему не отправилась в аэропорт или не позвонила по доброте душевной с вопросом о том, как они долетели на частном самолете. Было ли им комфортно? Все ли понравилось? Или, может, они, как и в прошлый раз, надумали уволить стюардессу за то, что она вовремя не подала им чай?
Но нет. Отец молчаливо стоял, не сводя с меня глаз — нутром чувствовала, как он точно пытался прожечь дыру и видела, как на каждом монотонном вздохе, его плечи медленно поднимались, так же спокойно опускаясь.
Мне стало не по себе, но не подала виду. Странной и изучающей манерой поведения, он напомнил маньяка в маске из второсортного фильма ужасов, который перед нападением с должным вниманием исследовал каждое движение жертвы. Я задумалась и заморгала несколько раз, силясь понять, если отец ничего не говорит, может он всего лишь игра воображения? Вдруг это попытки разума выдать желаемое за действительное? Говорят же — в темноте играют злые черти.
Однако, когда открыла глаза и отец не растворился в воздухе, я заметила, что тень его левой руки потянулась к выключателю, расположенному слева от него, то рефлекторно зажмурилась — он нажал на щелчок и послышался характерный хруст, а спальня резко озарилась ярким светом.
Он без церемоний прошел вперед, в комнату — над моей головой раздались глухие и твердые шаги, а секунду спустя я почувствовала как мое лицо обдувало теплое и ровное дыхание, отдававшее мятой. Он склонился надо мной.
Я не пересилила любопытство и резко открыла глаза, с трудом подавляя стон удивления — взгляд карих, глубоко посаженных глаз, затененный редкими ресницами и увенчанный огромными темными мешками, казался потерянным и лишенным жизненного блеска.
Острое, испещренное глубокими морщинами лицо покрывала восковая бледность, словно он хронически болел последние несколько месяцев. Щеки заметно впали и заострились, а в некогда завидной густой и черной копне волос и широких темных бровях нещадно прорисовалось больше серебряных волосков, что прибавило его настоящему возрасту лишний десяток лет.
Он заметно исхудал и осунулся и, если раньше один из его черных костюмов-троек выгодно подчеркивал лучшие изгибы поджарой фигуры, то теперь темный материал, подобно дорогостоящему чехлу для одежды, непрезентабельно обволакивал силуэт и заострял внимание на излишней худобе.
Брак с Инессой определенно не пошел ему на пользу. Неужели она оказалась чем-то вроде энергетического вампира, бесчеловечно выжившим из отца всю жизненную кровь?
Впрочем, не удивительно. На нашем последнем «семейном заседании» она и впрямь выглядела как черная вдова, способная сожрать на ужин даже собственного мужа.
— Рада тебя видеть, — снизу-вверх, я с наигранным добродушием в голосе, первая нарушила неловкую тишину, перевернулась на живот и встала с кровати.
В некотором роде я правда была рада его видеть, но не сильно. Его приезд не раздражал — наверное, сказался его ужасный внешний вид.
Следом за мной отец выпрямился, растянул губы в дружелюбной, но слегка наигранной улыбке, широко расставил руки, вскинул левую бровь и с выжиданием уставился на меня, отчего я непроизвольно напряглась и сжала челюсть.
Что это с ним? С каких пор он разводит сантименты?
Я бы не подошла, уж слишком театрально выглядели попытки отца изобразить радость, но вспомнила слова Миры вести себя обычно и, не произнеся ни слова, в шаг преодолела расстояние между нами и прижалась к нему грудью, но в объятия не заключила — мои руки повисли вдоль тела, и тут же вздрогнула от неожиданности, когда он провел костлявыми пальцами вдоль моих лопаток и уперся скулой в мой затылок так, что я ощущала его остроту.
Давно меня никто не обнимал. Прикрыв глаза, я вслушивалась в его равномерное сердцебиение, вдыхала носом незнакомый запах жгучего перца, пришедшего на смену густым ноткам кофейной гущи, и испытывала какое-то противоречивое ощущение, будто стояла прижатой к незнакомому человеку. Я больше не ощущала духовной связи, какую дети испытывали от родителей, когда те касались их на физическом уровне. Не чувствовала родной теплоты или даже банальной поддержки.