Я больше не переживала, что духовно не пересилю отъезд из Москвы, ибо теперь меня не держал и родной отец, а упоминание об Инессе, наоборот, обрадовало и если он назвал только ее имя, значит Виталий не приехал и весь год я проживу одна.
От запоздалого осознания мои губы непроизвольно почти искривились в ухмылке, но отец снова вскинул брови и я всеми силами сдержалась — хотелось избежать объяснений внезапно появившейся радости.
Коротко кивнула, так как выражение протеста все равно ни к чему хорошему бы не привело. Обошла отца, прямоугольный письменный стол, из белого дуба, заваленный ненужными тетрадями и канцелярскими принадлежностями, дубовую дверь, ведущую в гардеробную, и вышла из комнаты.
Как только оказалась в узком коридоре с серыми обоями, то ощутила как теплые босые ноги соприкоснулись с холодным темным кафелем, устланным по всему коридорному полу, и зацепилась локтем об металлическую ручку-крюк, принадлежавшую дубовой двери, расположенной почти у наличника моей спальни, ведущей в душевую.
Я рефлекторно скривилась и потерла ушибленное место. Никогда не любила этот угол квартиры.
Во-первых, из-за того, что хоть он и являлся самым дальним, слышимость здесь, неважно откуда: из душевой, кухни, гостиной или соседней комнаты — была такой точной, будто я находилась в четырех местах одновременно; а во-вторых, неудобное расположение дверей, оставляли синяки на моем теле всякий раз, как я миновала этот проход, за углом которого располагалась прихожая.
Было время, когда приходилось доказывать одноклассникам и школьному психологу, что фиолетовые отметины на руках не дело строгости отца, а всего лишь неудачный проект архитектора и как хорошо, что после не единичного прихода в мой дом соответствующих органов, нелепая история завершила свое существование, когда после очередного тщательного осмотра моей комнаты, на выходе психолог сама случайно ударилась о ручку-крюк и, раскрасневшись от стыда, принесла моему отцу наилюбезнейшие извинения и больше в просторах моей квартиры не появлялась.
Я широкими шагами пересекла коридор. Если для многих семей «лицом» квартиры являлась кухня, куда хозяева приглашали на чашку чая своих гостей, то в случае моей подобная роль отводилась прихожей — просторному помещению без окон, переделанному под уютную и практичную гостиную с коричневым однотонным кафелем на полу, бежевыми обоями на стенах и высоким белым потолком.
Раньше отец проводил в ней большую часть свободного времени до того, как стал супер крутым и занятым миллионером. Он устраивал здесь семейные вечера с мамой, мной и Мирой. Обсуждал глобальные планы по уничтожению конкурентов, свидетелем которых я как раз-таки и становилась. Вершил судьбы подчиненных... И поэтому обустроил в этой мини-комнате все в строгом минимализме.
В середине гостиной располагался большой прямоугольный черный кожаный диван с мягкой спинкой. От него с двух сторон напротив друг друга стояли точные его маленькие копии — два широких кресла. На стене царственно парил плазменный телевизор, а напротив него строго по центру не особо выделялся вечно пустующий стеклянный журнальный столик.
Единственным украшение комнаты отец оставил массивную хрустальную люстру с тянущимися вставками, абсолютно не подходящую деловому интерьеру и больше похожую на роскошь, ошибочно застрявшую между временем викторианской эпохи и былой современностью.
Для меня не было секретом, что она находилась здесь не от большой любви отца к горным породам. Наоборот, у него не редко возникало желание заменить ее на более неприметные, но удобные лампы. Уж слишком сильно она бросалась в глаза приходившим коллегам и, вместо решения важных дел по увеличению компаний или закрытию конкурентов, его коллеги, чтобы нарушить воцарившееся напряжение, вставляли неуместные комментарии из разряда: «Александр Владленович, да, их действительно нужно уничтожить, но, Господи, какая у вас превосходная люстра. Прямо глаз не оторвать». А когда бизнес партнеры уходили, он клялся, что снимет ее, но примерно через день-другой передумывал и оставлял на месте.
Разумеется, ведь эта люстра была нечто вроде приданного мамы и ее свадебного подарка отцу.
Я с замиранием сердца оглядела гостиную. С правой стороны открывался вход в кухню, а слева вверх, почти в потолок, тянулась квадратная лестница с тяжелыми мраморными ступенями и коваными перилами. За моей спиной высилась дубовая дверь, подобно той, что вела в душевую, эта открывала вход в комнату Мирославы — ныне гостевую спальню. Я почувствовала как моему телу медленно разлились волны спокойствия и умиротворения — Виталия нигде не оказалось.