Но пришлось снова поднять глаза, когда Виталий глубоким бархатистым голосом, от которого мой желудок рефлекторно свелся в тугой узел, произнес негромко, но властно:
— Это, — торжественно протянул цветы и с наигранным дружелюбием добавил, — кажется, твои любимые.
Я не смогла сдержать улыбки и кивнула.
Верно. Тюльпаны — мои любимые. Но что он хотел сказать выбранным цветом?
— Насколько мне известно, они символизируют благополучие и счастье, — в голосе Виталия звучала задумчивость. Он не сводил с меня сосредоточенного взгляда и скорее искал поддержку собственным словам.
Даже несмотря на то, что он искусно лгал, я сделала вид, что поверила ему и вновь кивнула: алые тюльпаны вовсе не символизировали благополучие.
Они ведали о любви, страсти и восхищении и кому, как не Виталию, расчетливому охотнику за деньгами, это знать.
Когда под изучающие взгляды отца и Инессы, я медленно и осторожно подошла, то в нос сразу ударил насыщенный знакомый и резкий запах одеколона. Морской бриз. Основанный на озоновых нотках, с ароматами чистоты и свежести, с добавлением легких компонентов хлопка, что невольно вызывали ассоциации с безмятежными волнами под палящими лучами солнца и оглушительной песней чаек.
Я с легкостью узнавала их из тысячи других — он пользовался ими, когда мы «случайно» столкнулись в лифте — до того, как я узнала, что он приходился мне сводным братом. Их шлейф преследовал меня и после того, как поссорившись с ним, мы разошлись в разные стороны и больше не виделись, а годы спустя эти нотки призрачно чудились мне глубокой ночью, когда просыпалась в холодном поту от его жарких и требовательных поцелуев. Трудно признать, но я ложилась спать преследуемая его образом.
И вот сейчас, наконец, я ощущала их в полной мере. Вперемешку со сладковатым запахом его тела и грейпфрутовым гелем для душа.
Не сводя с меня глаз, приподняв уголки губ в лукавой улыбке, он насильно всучил мне цветы так, что от неожиданности я пошатнулась и рефлекторно сделала шаг назад. Виталий хватко кинулся и удержал, по-семейному приобнял за плечи, а после, не смотря на цветы, прижался к моей груди подкачанным торсом — мое дыхание замерло, а по лопаткам тут же пробежал приятный, но нервный холодок. Вскинув подбородок и прижавшись им к его упругому плечу, покрытому кожаной курткой, я неосознанно подметила, что Милявский стал выше меня целую голову.
Прикрыла глаза и вздохнула как можно глубже, за пару секунд его объятий, пытаясь сильнее впитать в себя дурманящий и влекущий морской запах, как вдруг перед глазами всплыл образ Киры с растрепанными темными волосами и заплаканным лицом. Она стояла на коленях перед Виталием и нещадно билась в истерике, умоляла не оставлять ее, а в мраморных стенах тускло освещенного фойе, эхом раздался его пронзительный и леденящий тон: «Твой отец единственная причина, почему я терпел твое общество. И раз он обанкротился, ты мне больше ни к чему.»
Я перестала дышать и мне почудилось, что высокий и белоснежный потолок коридора угрожающе навис надо мной и готовился обрушиться на плечи всей тяжестью.
Я вздрогнула и резко распахнула веки. Виталий, прижатый ко мне, тут же разомкнул объятия. Я отошла назад и заметила, что он продолжал лукаво улыбаться и смотрел на меня исподлобья — его холодные глаза, казалось, силились прожечь во мне дыру.
Но я больше не верила его улыбке и нарочито добродушному выражению лица, ибо он был все тем же лицемером, с приятной внешностью, способным вызвать доверие.
И хуже всего я попала в его сети обмана. Снова.
В коридоре воцарилась гнетущая тишина. Ни Инесса ни отец не говорили и слова, точно нарочно не пытались развязать подступившую неловкость.
Я ухмыльнулась — как и много лет назад, вся сложившаяся нелепая ситуация, напоминала немое ток-шоу, где зрители вместо ответов на вопросы, застыв в молчании, безвыходно переглядывались, моля друг друга о помощи.
— Наверное, — ровным голосом отец первый прервал тишину и я, и Инесса рефлекторно на него оглянулись. Я подметила, что его лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме легкого удовлетворения, и в этот миг меня переполнило мерзкое ощущение дежавю, где как и два года назад в ресторане, он остался доволен очередным маленьким спектаклем Виталия, — их следует положить в вазу.
С годами ничего не изменилось.
Я сомкнула челюсти и, против воли двумя руками сжав букет, услышала как парящее в коридоре безмолвие прорезал хруст моих костей. Закатив глаза, в ответ я отчеканила так резво и раздраженно, что удивилась сама себе, при этом подметила как в карих глазах отца промелькнул металлический блеск, его пухлые губы сомкнулись в тонкую нить, а лицо, и без того бледное, сильнее побелело от гнева и точно слилось со светлыми стенами: