— Ты прав, — прижимая злосчастный букет, под пристальный взгляд Инессы, — и подозреваю, Виталия — я спешно ретировалась в бок, прямиком в открытые объятия просторной кухни.
Отыскать в глухой темноте вазу для подарка Виталия оказалось труднее, чем предполагалось на первый взгляд. На улице из-за двустворчатого окна воцарилась глубокая ночь и, стоя посреди помещения, отдаленно озаряемого ярким светом, падающим из коридора острыми клинками, я прижимала одной рукой охапку тюльпанов, обернутых в шершавую бумагу, а второй безнадежно распахивала дверцы навесных массивных кухонных шкафов серого цвета, что из-за отсутствия света выглядели темнее обычного.
Я делала это беззвучно, ибо не хотела лишний раз напоминать им о своем присутствии или чтобы кто-нибудь, в качестве «доблестного рыцаря», кинулся в помощь.
Я миновала очертания электрической плиты, круглого обеденного стола, стульев с высокими спинками и вместительного холодильника с двумя дверьми и тяжелыми ручками, открывая очередные двери ящиков Пандоры, но в итоге на глаза попадались абсолютно ненужные предметы: фарфоровые тарелки, царственные хрустальные бокалы, используемые только по праздникам или для важных гостей. В другом шкафу — чашки с отвратительными синими узорами. По соседству — столовые приборы, отделанные серебром. Этажом ниже — в выдвижных полках, кастрюли из нержавеющей стали, а рядом с ними, выстроенные пирамидой — полагаю, усилиями Миры — огромные чугунные сковородки. Повстречались даже деревянные лопатки в четырех разных видах, но как назло, будто по вселенскому заговору, ни одного намека на вазу или банку, или хоть что-то, во что можно было положить букет, чтобы поскорее от него избавиться.
Только мусорное ведро, которое я распознала в самом углу шкафа, под прямоугольной металлической раковиной, но, выбросив злосчастные тюльпаны, я понимала, что отец не оценит поступка и устроит скандал, ведь я отделалась от букета, подаренного самим Виталием Милявским! И все равно, что он, Милявский, сделал такой сюрприз из собственных побуждений, а не из уважения ко мне или потому, что скучал.
А скучал ли он вообще?
Однако, я так же знала, что, несмотря на прилагаемые усилия, без электричества поиски вазы — дело гиблое. Наверное, такова неприятная ирония жизни, оставить выключатель с наружной стороны кухни, чтобы постоянно возвращаться к нему. К началу.
Я ухмыльнулась — невероятно! Отец и здесь провел заметную параллель: вопреки продолжительному или завершенному действию, всем живущим в квартире, следовало как в колесе безысходности, устойчиво кружить вокруг своей оси. Я понимала это значение так — независимо от того, в какую сторону по жизни, собирался идти, где бы ни был, все равно вернешься к истокам.
И тем не менее, вернуться обратно в коридор и включить свет пока там стояли эти трое, расценивалось мной ударом ниже достоинства. Я решительно вознамерилась не покидать кухню пока они не исчезнут в углах квартиры.
Почему-то меня не отпускала навязчивая мысль, что Виталий или его мать украдкой наблюдали за мной из-за дубового широкого наличника. Снаружи раздался писклявый голос мачехи, а следом — глухие, но твердые шаги. Я боковым зрением заметила как в коридорном проеме пронеслась темная копна Инессы, а кухню вдруг резко озарил яркий свет. С непривычки, я на несколько секунд зажмурилась и рефлекторно прижала к груди тюльпаны — их сладковатый запах впился мне в нос так же нещадно, как и морской бриз Виталия.
Но если одеколон сводного брата по понятным причинам навевал мысли о далеком острове, окруженном безмятежным океаном, то алые цветы всего лишь наполняли мои легкие приятными и манящими отблесками ранней весны. Я открыла глаза, оглянулась и нахмурилась — почувствовала в животе головокружительную легкость, а сердце точно сделало тройное сальто назад.
Скрестив руки на груди и еще стоя в кожаной куртке и зауженных брюках, отчего, как и два года назад, ноги Виталия казались худее, чем были на самом деле, он стоял на входе в кухню. Вальяжно прислонившись правым плечом о дверной наличник и, чуть склонив голову на бок, изучающе всматривался в мое лицо — при этом его глаза, на мое удивление, не искрили привычным льдом или неприязнью. Они выражали интерес и что-то еще, отчего я встрепенулась и прищурилась... Радость?