Я же, точно совсем потеряв здравомыслие, и чувствуя, как бешено колотится сердце, склонила голову набок, театрально скользнула взглядом по его торсу и повела уголком брови.
Его губы удивленно приоткрылись, брови поднялись вверх, а в глазах едва заметно промелькнула неожиданность, которую он поспешно скрыл. Я ухмыльнулась и скрестила руки на груди.
Думал, он единственный, кто мог творить подобные вещи и оставаться безнаказанным?
О, нет. Это не тот случай.
Я выдвинула стул и села за стол. Виталий повторил мое движение и вновь напротив — ощущение очередного воспоминания не покинуло меня и теперь: перед глазами пролетела сцена нашего первого столкновения в ресторане La Paris Vando. Только, в отличие от мрачных французских штор, на фоне которых тогда выражался Виталий, сейчас он темным силуэтом стоял посреди серых стен кухни и огромного окна.
Придерживая рукой сковородку, отец перенес ее на стол, положив на деревянную подставку, вместе с закрытой крышкой и лопатками. Дотянул из подвесного шкафа, возвышающегося позади него, четыре фарфоровые тарелки, положил их строгой стопкой на стол и оттуда же из ящика вытащил длинные круглые стеклянные стаканы и серебряные вилки с ножами. Из двустворчатого холодильника показался миниатюрный стеклянный графин, наполненный до краев апельсиновым соком — секунду спустя он царственно возвышался рядом с чугунной сковородкой.
Все это время плотную тишину, окутанную сладковатым запахом и парившую в кухне, нарушали лишь перемещения отца и негромкий стук его периодического взаимодействия с предметами. Скользя глазами по Виталию, я с ужасом осознавала, что он не сводил с меня глаз, нахально всматривался в лицо, усмехался и иногда водил прямыми бровями, даже не смущаясь присутствия варьирующего между нами отца.
Милявский вел себя так, как будто отца здесь не было. Любопытно, замечал ли отец наглые замашки пасынка? А если и видел, то неужели спускал с рук?
Я театрально закатила глаза и едва сдержалась, дабы не фыркнуть и не привлечь внимание отца. Не хватало, чтобы эта игра в гляделки продолжалась весь вечер. Но когда отец приземлился у стола, выждал минуту и после театрально снял крышку со сковороды, просторное помещение заполнилось умопомрачительным и аппетитным ароматом пасты, что тут же отразился съедобным шлейфом во рту и легких и я разом позабыла о Милявском. Его бледное лицо растворилось в густом смоге, парившем в кухне, а секунду спустя на мраморных ступеньках, послышался легкий, почти невесомый подступ Инессы. В считанные мгновения мачеха, одетая в длинный шелковый халат коричневого цвета, но сохранившая легкий макияж, села справа от меня на пустующий стул и игриво, почти по-кошачьему промурлыкала:
— Ммм… Как вкусно пахнет!
Я подперла рукой подбородок и заметила как на восковом лице отца приподнялись уголки губ, но глаза оставались бесстрастными и, хотя он быстро скрыл подступившую улыбку, приняв выражение самого глубокого спокойствия, все же не сомневалась, что его план впечатлить Инессу кулинарными технологиями увенчался успехом.
Значит, поистине он старался только для нее, а не для Виталия, как думала раньше и что самое обидное, не для меня точно.
— Согласен, — утвердительно кивнул Милявский, будто подтверждая мои собственные мысли, при этом его взгляд в упор таращился на меня, — выглядит аппетитно.
Мое лицо невольно исказилось брезгливостью, брови вскинулись и я почувствовала как на переносице образовался треугольник неприязни — несмотря на двусмысленное замечание Милявского, искренне надеялась, что в этот момент он думал о еде.
Отец церемониально разложил пасту по тарелкам и разлил сок по стаканам. Как только макароны в соусе с кусочками обжаренного бекона, благоухающего на всю кухню, очутились перед моим носом, я исподлобья, не сводя глаз с Виталия, театрально воткнула в них вилку, представляя на их месте глаза сводного брата, и до того как остальные приступили к трапезе, резво запустила их в рот, желая как можно скорее разделаться с едой и сопутствующей ситуацией.
— Куда ты? — заботливо вскинулся отец, сидевший слева от меня. Он восковым лицом подался вперед ко мне, но при этом его взгляд рассеянно метался в стороны. — Горячее.
Инесса молча и с любопытством посматривала на меня. Я натянуто улыбнулась и отрицательно качнула голову, только мгновение спустя осознав, что необдуманный поступок, стал огромной ошибкой: на конце языка образовалась жгучая горечь, ибо сошедшие с плиты горячие макароны моментально обожгли рот.