С трудом прочистив горло, я представила, как твердо ответила на его несносный и наглый выпад. Но в реальности получилось как-то глухо:
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– О, правда? – он двусмысленно повел бровью, с вызовом засунул руки в карманы куртки и пропустил в голосе нотки издевательства. Я почувствовала, как мое сердце забилось где-то в легких, но жестокими ударами отдалось в висках. – Тогда скажи: зачем ты соврала отцу, что работаешь официанткой?
***
Ни Мира, Ни Виталий не солгали – отца, и как выяснилось Инессы, дома не оказалось. Едва я открыла входную дверь, и, ощущая на затылке жгучий взгляд Милявского, шествовавшего по пятам, подобно тени, вошла во тьму коридора, искоса освещенную дневным светом, тянувшимся из кухни, то тотчас столкнулась с оглушающей, но привычной тишиной. В легком сквозняке, пронизывавшим до костей, и тянувшимся откуда-то из недр комнаты, явственно чувствовались глубокие ноты одеколона отца – жгучий перец и молотый кофе, смешанные в призрачном танце с легким цветочным шлейфом жасмина и сладковатым ароматом клубники.
Виталий негромко хлопнул дверью, когда я дотянулась до выключателя кухни, и половина мебели в гостиной и ближняя часть коридора обрели свои черты под яркими косыми клинками, выглядывавшими из-за дубовых широких наличников.
Сбросив грязные и промокшие кроссовки, во влажных носках я прошлепала по кафелю, даже через ткань остро испытывая на ступнях резкую холодность плитки.
Все, что хотелось – поскорее снять липнувшие вещи, вытереться насухо, завалиться под теплое одеяло и забыть, что где-то в коридоре остался Виталий. И что возможно, ввиду удачного отсутствия отца и моего неодобрения, он нагрянет в мою комнату. Без особых причин просто, чтобы позлить.
Я очутилась у дубовой двери комнаты, мрачно возвышавшейся надо мной, точно страж, и с глубоким выдохом спокойствия дотянулась до закругленной ручки, но сразу замерла, из-за спины послышалось холодное и требовательное:
– Жду тебя в гостиной.
Я фыркнула. Нарочно оставила его выпад без ответа, вместо слов вошла в непроглядную тьму спальни и хлопнула дверью, так что накопившаяся злоба отдалась по стенам квартиры гулким эхом.
Что он о себе возомнил? Надеялся на добродушные семейные посиделки?
И сейчас же рефлекторно потянулась к стене правой рукой и включила свет. Осмотрелась и поняла, почему в отличие от остальной части дома, где едва ли возможно было рассмотреть очертания окружающей обстановки, в моей комнате царствовала кромешная темень – панорамное окно завешано тяжелой темной шторой.
Разумеется, я не помнила, зашторила ли его сама, или это сделал кто-то другой (глубоко в душе надежды возлагались на то, что в комнате не появлялся посторонний), теперь это было не так важно. И взглядом отыскав темные спортивные штаны, валявшиеся у деревянного подножия кровати, и монотонную пижамную футболку фиолетового цвета, покоившуюся на высокой спинке компьютерного кожаного кресла, стоящего возле стола, заваленного стопкой тетрадей, стянула с себя насквозь промокшие вещи, и наконец, облачилась в сухую одежду. Влажные волосы заплела в тугую косу, закрутила и закрепила на затылке удачно попавшейся под руку черной заколкой-крабиком. А после с удовлетворением опрокинулась на кровать. Случайно поддела ногой валявшиеся на полу влажные джинсы, так что они отлетели в дальний угол и, заведя руки за голову, уперлась глазами в светящиеся хрустальные лепестки лилий, паривших под белым потолком на своде железной конструкции люстры.
И запоздало поняла только одно – я не намеревалась выйти в гостиную.
Ни сейчас. Ни потом.
Наверное, меня страшила мысль, что Милявский начнет докапываться до истины. В этом, как и во многом другом, мы были схожи – он, как и я желал находиться в курсе событий, но при этом умалчивать о себе. Или же все гораздо проще – я не желала слушать его обвинения о том, что лгала отцу, ведь, в отличие от меня, Виталий был большим лжецом.
Иногда, перед сном, лежа в постели, я часто задумывалась над тем, что Милявский мог утаить перед отцом правду о том, что на самом деле наше знакомство произошло на вечере, а весь наш завтрак в кафе был чистый фарс. И вспоминая скандал с Кирой, подслушанный накануне того дня, и сопоставляя факты, сказанные Мирой, что измены Лоренса с Карской начались задолго до торжества отца, то история приобретала иной смысл...
Я рефлекторно привстала на локтях, точно в предвкушении долгожданного открытия: может Виталий бросил Карскую не из-за банкротства ее отца, а лишь из удара по собственному самолюбию? Вдруг он узнал об ее неверности, но, не желая выставить себя униженным, обвинил ее бедственное положение?