Внезапный зловещий раскат грома, раздавшийся за окном, заставил меня рассечь поток надоедливых мыслей, затаить дыхание и прислушаться. В недрах Москвы разбушевалась настоящая стихия: испепеляемый вспышками молний, мелькавших за завешанными шторами, звериный рев нещадно оглушал столицу, пока тяжелые капли дождя барабанили по стеклам неиссякаемым водопадом.
Вот так ирония – первый день осени начался с продолжительного ливня, окончательно уничтожившего яркие воспоминания о былом лете, оставляя за собой печальные намеки на возвращение в офисное и школьное русло.
Глубоко в сердце я сочувствовала тем, кто поутру, обязывался облачиться в деловой стиль одежды, и вернуться за парту в душный класс и искренне радовалась, что за одиннадцать лет учебы, получила долгожданный аттестат. Теперь я могла не вставать по утрам. Не переодеваться в неудобные вещи и не засыпать на унылых уроках. И имела полное право вечерами коротать время не за скучным выполнением домашних заданий, а за тем, чего прежде не делала – за просмотром кино. И даже отец был не вправе помешать. А назойливое присутствие Виталия скорее чем-то украшало серую обыденность.
Я вновь опустилась на кровать, но взгляд перевела с люстры на потолок. Если мои суждения верны, то вина Милявского была куда больше, чем представлялось на первый взгляд.
Может, он виноват, что Кира изменила ему? Вдруг, вопреки запретам, на которые девушка пошла, слепо поддавшись чувствам, она не увидела в Милявском надежного парня, держащего обещания, потому и прыгнула в объятия другого? А Виталий, чтобы избежать последствий и натиска общественного мнения, (Кира наверняка придала бы это событие огласке), придумал историю про возлюбленную, сбежал за границу и как частые представители золотой молодежи, просиживал отцовские деньги, не задумываясь, над тем, как Мира устраняла результаты несостоявшейся семейной жизни. Он ведь не посмел рассказать моему отцу, что пассия жениха его сводной сестры – его бывшая девушка.
Кажется, в моем рукаве появился отличный козырь.
И тут же вздрогнула, а сердце быстро заколотилось, в дверь раздался негромкий стук. Я привстала, готовая применить познания, если Милявский ворвется в спальню, но почувствовала, как брови от удивления поползли вверх, когда следом, в коридоре, послышались твердые, но глухие, отдалявшиеся шаги.
Ухмыльнулась, он не посмел войти в комнату.
Я резко поднялась на ноги, шумно распахнула дверь, закругленная ручка с грохотом стукнулась о стену, таким образом, желала показать, что не расположена тратить много времени на пустые объяснения и с гордо поднятой головой вышла в темноту прохода, рассекла его тремя широкими шагами.
Лучше пусть беседа скорее кончится, чем пустые мысли окончательно затмят разум.
Милявского я застала в гостиной. Нагло развалившись на диване ко мне спиной, под ярким светом люстры он неподвижно рассматривал выключенный квадрат плазменного телевизора. А модно стриженый затылок и макушка были слегка взъерошены, точно наспех просушил волосы полотенцем.
Обойдя диван боком, небрежно плюхнулась в кресло справа от него, скрестила руки, показывая, что не начавшийся разговор уже наскучил, и с недовольством принялась рассматривать его потяжелевшие от влаги волосы, и бледное сосредоточенное лицо, исказившееся доброй полуулыбкой, словно он пригласил поговорить, а не допрос устраивал.
– Итак, – он поднял на меня глаза, затененные веером ресниц, что с любопытством заблестели. Театрально сомкнул кончики длинных пальцев, поддался вперед, в мою сторону и с выжиданием наклонил подбородок. – Я жду.
Я заметила, что он переоделся, и прикусила внутреннюю сторону щеки, стараясь вновь не провести параллель между нами, он надел фиолетовый верх. Хлопковая майка идеально подчеркивала эффектные мышцы на руках и рельеф на теле, а ноги облачили в черное трико.
И сейчас как никогда захотелось стянуть с него одежду и лицезреть его тело во всем природном великолепии.
Но вместо этого я цокнула, закатила глаза, сильнее откинулась в кресле и взглядом уставилась в вены, живописно выпиравшие на его руках.
– Ты ушла из дома рано утром, – я вздрогнула, прерывая мысли, когда он заговорил с наигранной безмятежностью. – Чтобы уволиться.
– Именно так все было, – с годами безупречная ложь не имела границ.
– Но не увольнялась, – будто нарочно проигнорировал мои слова, – ведь не работала. Так, почему не сказала правду? Зачем устроила спектакль?
Спектакль? Верно, сказано.
Я ухмыльнулась – знакомая история. Когда-то давно принимала в подобном участие. Но, неужели Милявский думал, что из симпатии получит сведения, не приложив усилий? Или же он пытался вызвать угрызения совести? Если вспомнить сколько раз врал отец, взять, к примеру, случай, что он скрыл правду о том, что у Инессы был сын, то моя маленькая ложь не имела последствий.