Виталий. Человек, которому я в лицо солгала, что он мне безразличен.
И тут, как в немом кинофильме перед глазами пронеслось его бледное лицо, стоящее в тени коридора, во время нашей беседы, четко очерченные губы, манившие слиться в страстном поцелуе, и открытый взгляд, преисполненный сожалений и немых страданий. А следом и то, как выйдя из спальни при отце, он нарочно не обратил на меня внимания, будто теперь, получив ответ на долгожданный вопрос, я для него больше не существовала, растворилась в светлых стенах гостиной.
От этой мысли неприятно кольнуло в сердце.
Я протяжно выдохнула, перевернулась на бок и уставилась взглядом в окно. Через тяжелые, неплотно задернутые шторы, по моей щеке скользнули острые клинки первого бледно-розового отблеска рассвета. Москва медленно пробуждалась от осеннего сна, наполненного продолжительным ливнем, но я так и не сомкнула глаз.
Внезапно я вздрогнула. По комнате прошлось легкое, но пронизывающее веяние, отдавшееся по шторам почти невесомым трепетом, аккуратно, будто подкрадываясь, открылась дверь, и на затылке я отчетливо ощутила чей-то пристальный холодный взгляд. Моё дыхание на миг затаилось, точно под натиском стен комнаты, руки невольно покрылись гусиной кожей и каждый следующий удар сердца отдавался в висках свинцовым молотом.
В спальне повисло явное присутствие неизбежного, появление которого, всеми силами старалась отсрочить.
Я совладала с собой, закрыла глаза, впереди простерлась непривычная пелена тьмы, и задышала равномерно, точно видела сны.
И сейчас же ощутила, как матрас неторопливо прогнулся под тяжестью веса. Незваный гость пригнулся ближе. Секунду спустя на моем лице затанцевали нотки теплого дыхания, испещренного свежими отзвуками мяты и смешанного с отголосками насыщенного молотого кофе и уже знакомого жгучего перца. Отец.
Какое-то мгновение он молчал, словно наблюдал за тем, как я спала.
А когда я приоткрыла рот, не в силах стерпеть тяжкого бремени его взгляда, и вновь протяжно выдохнула, он тихо, но требовательно произнес:
− Просыпайся,− его голос, вмиг подхваченный неизвестным шумом, донесшимся из другой части квартиры, был похож на шелест старых страниц. Я ощутила, как по позвоночнику пробежался разряд тока, обычно он так разговаривал в тех исключительных случаях, когда рассчитывал на абсолютное и беспрекословное повиновение.
Я медленно открыла глаза и, потерев веки тыльной стороной ладони, точно только что проснулась, неохотно повернулась на противоположный бок. Отец быстро отсел на край кровати и молча, поджав губы и сведя брови к переносице, внимательно меня рассматривал. Я привстала на локтях и рефлекторно скользнула по нему взглядом, заметила, что он уже переоделся в идеально выглаженные черные брюки и белую рубашку. На левой руке, свободно свисавшей вдоль тела, красовались золотые часы, а волосы были зачесаны назад и тем самым еще больше подчеркивали суровость его глубоко посаженных глаз, угловатость лица и мертвенную бледность, медленно расплывавшуюся в призрачной дымке дневного света льющегося из окна.
В знак приветствия кивнула, но не удосужилась произнести хоть слово, не хотела хамить поутру. Но и вновь, как и несколько лет назад, вживаться в отведенную роль «послушной дочери», не собиралась. Весь мой словарный запас добрых высказываний ровным счетом исчерпался вчера, когда он просто поставил меня перед фактом, что теперь я − студентка какого-то там университета. Вместе с Милявским, человеком, которого я обязывалась вычеркнуть из собственной жизни. И печально, что не сделала этого давным давно.
Из стены справа, где располагалась гардеробная, вновь донесся неизвестный шум, что заставил меня и отца рефлекторно скривиться, он, как и я, терпеть не мог погромы по утрам. А от осознания, что бытовые грохоты, доносящиеся из кухни, теперь станут неотъемлемой частью повседневного пробуждения, я закатила глаза, и едва сдержалась, чтобы от безвыходности истошно не завопить. И лишь, смотря на отца, добавив голосу сонливой осиплости коротко уточнила: