Уже на второй день после нашего разговора нам объявили: газету нашу закрывают. Никаких оснований для этого не было – закрывают и всё. Очевидно, новому хозяину Кремля не нравилось название газеты «Сталинский сокол». Да, это было так: толстый шарообразный человек чувствовал себя неловко в лучах солнцеподобного имени. Он был неприятен и даже смешон. Нужен был грандиозный скандал, на обломках которого он мог бы подняться и заявить о себе. И он начал подбираться к имени Сталина, подтачивать и крушить всё, что напоминало людям вчерашнего Владыку. Имя Сталина выветривалось.
Семьдесят человек вдруг остались без работы. Я пошёл в штаб округа. На столе у меня лежала записка: «Позвоните Войцеховскому». На мой звонок ответил полковник Шлихман:
– Пожалуйста, сдайте ключи от кабинета и сейфа. Вам будет предоставлено другое место.
– Я бы хотел поговорить с генералом Войцеховским.
– Генерал переведён в Главный штаб, он получил повышение. Вы разве не знали?
– Да, да – я всё понял. За ключами пришлите, пожалуйста, секретаря или порученца.
– Товарищ капитан! Исполняйте приказание!
Со мной говорил полковник – по уставу я обязан был выполнить его приказ. И я сказал:
– Хорошо. Я разберу бумаги и принесу ключи.
Шлихман фальцетом прокричал:
– Даю вам час времени!
Я вошёл к нему через полчаса. Отдавая ключи, сказал:
– Вы, очевидно, новенький? Я вас в штабе не видел.
– Да, меня срочно вызвали из Львова. И со мной переводятся в Москву ещё двенадцать офицеров – интенданты, мои бывшие подчинённые. Все они получают квартиры в Москве.
Полковник проговорил это подчёркнуто громко, в голосе его слышалось торжество полководца, одержавшего победу над вражеской армией. И, проговорив это, он ещё долго смотрел на меня тёмными широко открытыми глазами, словно спрашивал: как вам это нравится?.. Я пожал плечами и, не простившись, вышел. Шлихмана я больше никогда не видел, но не сомневаюсь, что очень скоро он стал генералом и заместил место Войцеховского, который, в свою очередь, получил новое назначение, ещё более высокое. Судьба меня крутила по орбите, где звёздочки на погоны мне не давались, но зато я мог собственными глазами наблюдать нового Владыку и не однажды убеждался в наличии у него двух основных свойств: убогости интеллекта и нежных пристрастий к соплеменникам Шлихмана.
С таинственной и никому не понятной яростью Хрущёв увеличивал производство спиртного в стране, рушил православные храмы, – кажется, он порушил их десять тысяч, – и продолжал теснить русских с ключевых постов и заменять их сродственниками Шлихмана и своего зятя Аджубея, которого, как нам рассказывали, он любил больше, чем собственную дочь Раду.
Дней пять мы занимались ликвидацией газеты. Я работал в отделе боевой подготовки, помогал Деревнину и Кудрявцеву складывать в папки документы, составлять списки, скреплять их подписями начальников, редактора. Никитин и Добровский распределяли работу, устанавливали сроки, подгоняли нас. Я зашёл в отдел информации – там сидела одна Панна. Турушин к тому времени уволился, работал в каком-то спортобществе тренером, на моём месте сидел Сеня Гурин, но ни он, ни Фридман, ни Игнатьев в редакцию не являлись, и Панне приходилось одной трудиться за весь отдел.
– А где же ваши? – спросил я, принимаясь вместе с ней сортировать папки.
– Они, как зайцы, бегают по Москве, ищут новую работу.
– И как – находят?
– За них не беспокойся, не пройдёт и недели, как все они расползутся по редакциям газет и журналов. Моему супругу уж навязали двух наших, – и, кажется, среди них Фридман.
– Но он же и заметки путевой написать не может, как же будет работать в иллюстрированно-художественном журнале? Сказала б ты об этом мужу, зачем же берёт его?
Панна молчала, а я вдруг вспомнил примерно такой же разговор с майором Макаровым по поводу Серединского. И подумал: наверное, и тут навязывают сверху. И Панна ответила:
– Мой муж редкого сотрудника может взять по своей воле. Чуть случится вакансия, тут же следуют звонки – и звонят всё больше жёны или референты, но попробуй им откажи. Недавно прислали парня, страдающего болезнью Дауна. Головой трясёт, языком едва ворочает – сказали: «Найдите должность». Пришлось увольнять способного журналиста, который писал прекрасные репортажи и даже очерки. Ты, Иван, не удивляйся: поток евреев в столичные города теперь усилится. Русских будут выдавливать изо всех редакций. Банки они захватили ещё до войны, теперь пойдут на штурм газет, журналов и министерств.
– Да что вы, в самом деле! – не выдержал я. – Всюду только и слышишь: бесшумная война, оккупация… А мы-то – спим, что ли?.. если уж всё это так, то надо же действовать!
– Успокойся и сиди тихо. Ты вот уже на мушку попал и не знаешь, когда грянет выстрел. Не хотела я тебе говорить, да лучше уж, чтобы ты знал.
Слова её тихие, и даже будто бы нежно участливые, точно обухом ударили по голове. Кровь хлынула в лицо, в висках застучало. Понял, о чём она говорит: я попал в списки «окружения», и над всеми нами нависла угроза. Но откуда она знает? Неужели и в такие дела муж её посвящается?
– Тебе муж говорил?
– У мужа Фридман был – он и рассказал. Евреи всё знают. Васе-то вашему антисоветчину шьют. Одиннадцать миллионов растрат. Он ровно бы кабинет свой превратил в клуб антисоветчиков, и они там регулярно собирались.
– Я в его кабинете раза три был.
– Но ты дружишь с Воронцовым, а Воронцов – ближайший человек к Василию. Коньяком снабжал генерала, пил с ним…
– Пил?
– Да, пил. Никто не видел, как вы там в академии пили, но из академии ты вышел пьяненький. Всё это зафиксировано.
– Подозреваю, кто помог зафиксировать.
– Это неважно – кто помог, важнее, что всё это было.
Я возмутился:
– Ты так говоришь об этом, будто рада.
Я смотрел на папки, но уже не видел надписей, номеров и не знал, какую и куда класть. Сердце, как мотор, набирало обороты, и я боялся, что вот-вот меня хватит удар. Подумал: ну, и вояка, чуть на горизонте опасность появилась, а ты уже и в истерику. И ещё пришла мысль: а как же на фронте-то?.. Там едва ли не каждый день бомбы сыпались на батарею, снаряды рвались – и ничего, не было такого страха, а тут пустую болтовню услышал, и весь расклеился. Даже стыдно сидеть возле Панны. Вот как сейчас посмотрит мне в глаза, а в них ужас и растерянность.
Но Панна на меня не смотрела. Тихо и спокойно проговорила:
– Могла бы и промолчать, но лучше принять меры.
– Какие?
– Уехать куда-нибудь. Работы нет, начальников нет – тут самый раз и скрыться.
– Да куда? Я же военный!
– И что, что военный. Что же тебя Устинов, что ли, искать будет? А кому надо будет – пусть поищет. Раз придут, другой раз, а там и отстанут.
– Куда я скроюсь? Что ты говоришь, Панна?
– Я тебе достану путёвку в дом отдыха – под Москвой он, рядом тут. Укроешься там. А я каждый день буду позванивать твоей Надежде, спрашивать, кто и когда тобой интересовался. Если интересуются из органов – приеду к тебе, придумаем вместе что-нибудь, а если кто по службе – тоже к тебе приеду.
– Да неужели всё так серьёзно?
– Да, Иван. Если попадёшь на зуб Лубянки – очень серьёзно. Ты сейчас иди домой и всё время будь у телефона. А я поеду в редакцию к мужу и там куплю для тебя путёвку.
– Ладно, Панна. Спасибо за участие.
Собрал кучу папок и понёс их в отдел кадров. Тут поговорил с майором Макаровым. Этот ещё больше подсыпал жару.
– Ну, что Василий? Кажется, ему шьют антисоветчину? Тебя на допрос не вызывали?
– А меня зачем?
– Как свидетеля. Ты, если вызовут – говори правду. Что видел, что знаешь – то и говори.
– А что я видел? Что знаю? Странно вы рассуждаете!