– Да… М-да… Как-нибудь, как-нибудь…
С тех пор он с ней мало разговаривал и даже сейчас редко трубку брал у матери, когда Инна звонила домой. А случалось это каждый день, потому что за Олеженькой хотелось следить. И Инна знала, что сюда она приехала не только работу искать, но и мужа – а ее Олеженька потом кого хочешь очарует.
Впрочем, и до этого у нее были мужчины. Несколько. Некий Дмитрий, который работал высотником – дома у него лежала в углу «снаряга», грязная от снега, пыли, дождя. Но он ежедневно принимал ванну и постоянно стирал белье в машине. Инна так и запомнила то время по бесконечному гулу барабана. Еще она встречалась – ну, как встречалась, скорее, трахалась, когда очень-очень хотелось быстро и без обязательств – с Антоном Викторовичем, владельцем компьютерной конторы. Он носил длинную бороду, любил произвести впечатление и пытался взять ее с собой в поход. Инна в итоге попросту сломалась – не выдержала такого режима. Хотя всерьез на что-то надеялась.
Вспоминаются еще какие-то. Сослуживцы, студенты с вечернего, где старательно пыталась сдавать сессии на «отлично»…. Эти сразу покупали вина и шли напролом. Инна смотрела на них, как на неоперившихся подростков, поглаживала свои крылья, отстегивала самый минимум – чтобы казаться стервой – и отчаливала домой.
Рос Олег мальчиком воспитанным, весной ему исполнилось 10 лет, а маму он называл «командировочной». Инна тогда еще решила, когда уезжала – на год и не больше. Иначе – здравствуйте, суровые будни. Не надо думать, что надо была только карьеристкой, как ее называл Руслан. Инна, кстати, заезжала к его матери, но та ничем не могла ей помочь. Напоила чаем, похвалилась сыном, побеспокоилась о дочке, а в дела племянницы пробираться не стала, потому что выросла женщиной прямолинейной, но не без тактичности.
Олеженька между тем ходил в детский сад. Через несколько лет он начнет удивляться тому, что существуют и другие виды семей – с более четкой структурой, парной системой. Однако и в тех семьях порой нет счастья, скажет ему мама.
Впрочем, для Инны питерский срок подходил к концу. И эти месяцы не прошли для нее даром – она бы смогла теперь раскрутить себя и в более размеренных региональных условиях. Здесь главное было – не растревожиться напоследок, чтобы не приехать в окончательном ауте.
Жаль, конечно, что перед поездкой сюда она поссорилась с Дашей. Ее подруге следовало бы самой понянчить ребенка, а потом уже выставлять условия, по которым Инне следует жить. Теоретики-миротворцы, чтоб их… А когда ты почти месяц лежишь в роддоме, потому что, кажется, не все в порядке с тобой, а роды откладывают ежедневно, а ты уже согласно на кесарево, хотя в этой больнице ничего нельзя гарантировать. Она тогда думала – лишь бы он жил, а что будет с ней… Мама постоянно крутилась в магазине, отец взял две дополнительные работы, так что к ней ходила бабушка. Инна не совсем понимала, почему она смотрит на нее и по-доброму, и с укором. Уж сейчас-то могла бы и иначе!
…Через два часа после родов и неделю она переехала в бабкину квартиру, где получила отдельную комнату. К ней тогда часто заявлялась Даша – совсем не такая тихая и логичная, как сейчас. Она что-то щебетала про универ, про вечеринки и неизвестных Инне парней. А Инна могла только рассказать о симпатичных врачах да чужих мужьях, которые встречались ей в коридорах консультаций. И еще о таксистах, которые постоянно флиртовали с ней, пока она везла Олежку на проверки.
Тем не менее, она совсем не подурнела и сноровки не теряла. Что в мужчине меняется с возрастом? Только уровень самоуверенности.
Даша первые два курса университета проходила в статусе адвентистки. Да, она почитала субботу, ожидала второго Христа, мало что ела, общалась с приятельницами короткими фразами, в итоге вообще переехала из дома в общагу, главным достоинством которой считались камеры на лестничных клетках и бывшие военные на вахте. Этажом ниже жил парень, который спал с ней. В одной комнате. На соседней койке. Целых три недели. И носил ей еду, которую она есть не могла. А она ходила в одной рубашке по колено. Он подарил ей подшивки британского музыкального журнала NME и таскал апельсины. Она не хотела их есть. Потом мальчик снял квартиру и пропал. И Даша вновь стала ходить в церковь.
Ее духовный пастор любил петь песню под названием «Arnold Layne». В основном из-за строчки про то, чтобы этот вредный юноша больше не творил сумасбродств. И вообще вел верный образ жизни. Дашу он тоже пытался научить петь, как он сам – рассказывал, что нужно представить столб, один конец упирается в переносицу, другой – в животе. И вот наполняешь как бы живот воздухом (трудно поверить, что именно его – скорее всего, речь все же шла о легких) и поешь в переносицу. Ла-ла-лаааа. Даша вместо этого пела, словно мышь. Или кошка. Совсем не благонадежно. Но тоже красиво. Поэтому ее из хора выгнали. Но попросили приглядывать иногда за детьми, пока их родители беседовали с наставником. Даша разучивала с детками отобранные цензорами от церкви детские песенки и пела их, прихлопывая и отбивая такт левой ногой. На гитаре она так и не научилась одновременно играть и петь. Да и знала всего четыре аккорда.