– Как они попадают на ту сторону реки? То, что он мог оказаться в руках дворцовой стражи, я еще могу списать на шутки богов. Но ведь один из друзей Сенмута, собравшихся в «Глиняном Кувшине», чтобы отпраздновать его возвращение, сказал, что узнаёт, чьих рук это дело!
– А мне откуда знать? – ответила Асет, не поднимая на меня глаза.
– Мы с тобой столько знакомы – и ты будешь мне лицемерить? – Я прикусил язык, чтобы не спросить, почему в последнее время наши отношения так натянуты и неуклюжи, но она наконец посмотрела на меня:
– Я не нарочно. Я просто не хочу, чтобы ты винил Тамин или Нефрет в том, что они относят свитки на рынок. Им просто нужно что-нибудь, над чем можно посмеяться с друзьями. – Ипвет наняла еще женщин, которые помогали ей делать сандалии, поскольку спрос очень вырос, так что Тамин нужен теперь еще один помощник, чтобы их продавать.
– Не вижу в этом ничего смешного. Рассказ не только резкий, но и бунтовской. – Я был не совсем честен, поскольку даже самый злой зверь у Асет может выглядеть комично – всего лишь за счет того, как он сгибает лапу или поднимает бровь. Но в последнее время ее мысль стала острее, и эти рассказы в рисунках стали кусаться, как не кусались раньше. Там изображался огромный бабуин в развевающейся мантии, а уши у него были вытянуты, как у той фигуры из кварцита, которая некогда стояла перед гробницей Аменхотепа Великолепного, – пока Хоремхеб не передвинул ее к своей гробнице. Рядом с ним на задних лапах стояла большая крыса и щелкала кнутом над стадом козлов, чьи ноги были скованы деревянными колодами, как у заключенных. Бабуин расчищал себе путь топором, одному козлу отрубил ногу, второму ухо, третьему нос, а за ним текла кровавая река, которая потом разливалась в обе стороны на зеленые поля.
– Люди видят в рисунках то, что им хочется.
– Они видят именно то, что ты туда вкладываешь! – То, что я, разозлившись, поднял голос, удивило меня самого даже больше, чем Асет, но она все равно не перестала защищаться.
– Отрубать руку человеку, ворующему хлеб из-за того, что голодны его дети – варварство. Если я не скажу этого, то кто скажет? Чисто выбритые люди вроде моего отца? – Она покачала головой. – Если делаешь такое во имя бога, то поступок не становится маат.
Я не мог не согласиться, и Асет это знала, но это не умаляло опасности, которой она подвергалась.
– Еще несколько рисунков, и ты сама потеряешь руку, – предупредил я, намереваясь этим закончить разговор. Но моим языком завладела уязвленная гордость. – Ты что, считаешь меня таким… надоедливым? В последнее время кажется, что ты…
Ее левая рука шевельнулась, словно она хотела потянуться ко мне, но потом замерла.
– Мой язык сковывает страх разочаровать тебя, оказаться не тем, чего ты от меня ждал, потому что я совсем не та, за кого ты меня принимаешь, и никогда не смогу такой стать. Кого ты видишь, глядя на меня – невинную девочку, не знающую коварства и злых намерений? – Она покачала головой. – Как так может быть? Я дочь своей матери. По меньшей мере, в этом у меня нет выбора.
– Ты ни в чем не похожа на женщину, давшую тебе жизнь, ни по природе, ни по замыслам, – уверил ее я. – Иногда мне кажется, что ты о других больше заботишься, чем о себе. Маленькая девочка с больным бедром, неуклюжий Рука, гончар Реш – все раскрываются перед тобой, как цветы перед солнцем, потому что ты одариваешь их добротой и любовью. Даже собак уличных. – От этих слов в уголке рта у нее появилась улыбка, которая придала мне смелости выпустить последнюю стрелу. – Не забывай, что ты еще и дочь своего отца. Если тебе нужно доказательство, достаточно взглянуть в зеркало. – Улыбка засветилась уже и во взгляде. – Интересно, в чем же секрет этих синих глаз? – задумчиво произнес я, чтобы поддержать улыбку. Но Асет восприняла вопрос серьезно.
– Ты же не веришь во всю ту чепуху о том, что твердые части тела – от отца, а мягкие – от матери! – упрекнула меня она. – Узахор сказал мне однажды, что у матери его отца были голубые глаза. А у ее детей не было. И у внуков тоже. Если у меня глаза от отца, почему у бабушки Узахора не было детей с глазами, как у нее самой?
Я пожал плечами и развел руками, ибо ответить мне было нечего. Но сведения, которые она раскрыла так беззаботно, подтвердили мои предположения: Узахор был отцом Рамоса. И действительно, это объясняет, что Асет получила в наследство не только богатую коллекцию свитков Узахора, но и его дом на западе Уасета, и таким образом сама стала богатой женщиной. Пока дом пустует, за ним приглядывает один из верных слуг старика, и это служит постоянным напоминанием о том, что Рамос без проблем найдет дочери выгодную партию. Уже пять месяцев прошло с тех пор, как Асет отпраздновала свой пятнадцатый день рождения, и два года с тех пор, как Узахор прошел через тростники.