– Пагош так немногословен, и я всегда слушаю, что он говорит, – сказал я, глядя, как она достает пробку из фляжки. – А ты как считаешь?
– Я всегда считала его чрезмерно мудрым. – Она дала мне две глазурованные чашки и наклонила флягу, чтобы наполнить их. Потом я отдал ей одну. – Пусть твой ка живет вечно, Тенра, и пусть твои глаза всегда светятся счастьем.
– И твои, – прошептал я. Мы одновременно наклонили чашки, глядя друг другу на губы. Я всегда плохо подбирал слова, подобающие случаю, так как мне нужно было время поразмыслить, но я постарался сказать что-нибудь, чтобы этот день запомнился.
– Я не подготовился и не могу подарить тебе золота или драгоценностей, но руки у меня не совсем пусты. – И я ушел к ящику с медицинскими свитками, в том числе с теми, что написал сам. Я взял их с собой, так как не хотел оставлять эти страшные доказательства там, где на них кто-нибудь может наткнуться. Тот свиток, что я искал, уже стал мягким от частого разворачивания.
– Я боюсь, что ценности тут особой нет, – объяснил я, кладя папирус ей на ладони, – разве что ты убедишься, что я не стал жертвой твоего плана. – В глазах Асет вспыхнуло любопытство, и я думал, что она сразу же развернет свиток, но она спросила:
– Что там?
– Стихи. Мои. – Она все еще ожидала, глядя на меня. – Я старался различными способами описать, насколько я тебя люблю… люблю с того дня, как стал домашним врачом твоего отца, и по сей день. – Я улыбнулся, вспомнив ночь, когда Асет упрекнула меня в том, что я не позволю своему ка говорить, и как долго я работал над своим первым стихотворением про возможность.
– О, Тенра, почему ты никогда не говорил мне об этом?
– Как я мог? – спросил я, надеясь, что она поймет, что и я жил только наполовину.
Асет снова протянула руку и дотронулась до моего лица, а я положил свою ладонь на ее, чтобы она не убирала ее.
– Можно я сейчас прочту несколько стихотворений про себя?
– Как хочешь. – Я отпустил ее руку и поднял флягу, чтобы заново наполнить наши чашки, а Асет расположила свиток так, чтобы поймать последние лучи солнца, льющиеся с неба в золотистую полоску. По выражению лица Асет я догадывался, какое именно стихотворение она читает: по тому, как она сводила брови, по мелькнувшей игривой улыбке, и, наконец, по изгибу губ, сдерживающих смех. Потом она внезапно напряглась, и я испугался, что мои слова могли шокировать или обидеть ее.
– Что такое? – спросил я. Вместо ответа Асет положила свиток и посмотрела на меня – не с мимолетным детским интересом, а с негасимой радостью женщины, уверенной в том, что сильно любима. И мне было все равно, пусть даже мне лишь казалось, что ее прекрасные глаза светятся любовью ко мне.
Солнце умерло, и совершенно внезапно пришла ночь, в огромном темном небе ожили звездочки, а мы сидели молча, потихоньку пили вино, наблюдая за тем, как лунный свет расстелил на воде серебряную дорожку.
– Любить – значит верить в богиню, – прошептала Асет; это была строчка из стихотворения, которое я написал всего два дня назад. – Муж мой, кажется, ты слишком долго заботился о моем ка, и совсем забыл про ах, дух, который ускоряется, стоит только тебе войти в комнату. Иногда, когда я замечала, что ты идешь ко мне через сад, сердце мое начинало биться настолько сильно, что я почти не слышала того, что ты мне говорил. Мне постоянно хотелось смотреть в твои карие глаза, чтобы видеть, как в них появляется нежная любовь, которую ты ко мне питаешь. Или как-нибудь вызвать ту медленную улыбку, которой ты улыбаешься только мне, и почувствовать теплый свет, заполняющий все мое тело, изгоняющий из меня и разум и волю.
Как я мог быть настолько слеп?
Но надолго я над этим задумываться не стал, ибо в тот миг ощущал в себе невероятную жизненную силу, любовь – и страх – боялся, что у меня разорвется сердце. Так что я обнял Асет и сказал ей правду, позволив губам направлять мои руки, губы и тело.
Только однажды разум приостановил мое желание, – я вспомнил ее детское тело, которое пытался охладить водой. Мне вдруг показалось порочным то, что теперь я пытаюсь возбудить ее настолько, чтобы она горела желанием – таким желанием, которое могу удовлетворить только я. Когда я помедлил, Асет тоже замерла.
– Это из-за того, что со мной сделала та старуха?
Я прижал ее покрепче, чтобы она слышала, как бьется мое сердце.
– Меня переполняет желание, а еще – страх сделать тебе больно. Но есть и опасение, что если мы будем продолжать без пауз, я могу прийти к кульминации раньше тебя.
– Я не настолько хрупкая, чтобы защищать меня от моего же удовольствия, Тенра. Помнишь, мы обещали учить друг друга?