Я улыбнулась, словно говоря: “и тебе доброе утро, бабушка.” В её голосе слышалось не осуждение, а та самая привычная ворчливость, без которой наше утро было бы неполным.
Я встала и привычно прошла к полке с травами. Каждое движение было доведено до точности: пять шагов по половицам, поворот вправо, ладонь ложится на деревянный край. Здесь — мешочки с кореньями, ниже — баночки с настоями.
Я коснулась первого мешочка: он был грубее остальных, с узлом, завязанным чуть туже. Внутри шелестели сухие листья полыни. Рядом — мешочек помягче, его всегда набивали зверобоем. А вот этот — с тонкой кожаной завязкой — в нём сушёные ягоды шиповника, а в баночке рядом несколько сухих плодов эйры, что светится в темноте. Я улыбнулась: руки мои помнили больше, чем глаза когда-то.
Иногда зелья по рецептам выходили даже сильнее бабушкиных. Бывало: сделаю отвар от усталости, а человек приходит и клянётся, что будто годы с плеч сбросил. Или дам мазь от ломоты в костях, а через день соседка благодарит: и спит крепче, и боли не тревожат.
Люди поговаривали, что в мои настои будто проникает сила самой Луны, и украдкой называли ведьмой. Я лишь качала головой: людям нравится верить в чудеса… и я не мешала им придумывать небылицы.
Пальцы мои чувствовали каждую шероховатость, каждую трещинку на крышках банок. Я знала их на ощупь. Слух подсказывал, если пробка подсохла и скрипела, когда я её вытаскивала. Запах — если трава потеряла силу. Прикосновение, звук, запах и вкус стали моими глазами.
Дверь в лавку заскрипела, следом раздались тяжёлые шаги, сиплый кашель и едкий запах жареного лука. Грета. Она всегда пахла луком: то лечилась им от простуды, то готовила жаркое.
— Айлинушка, здравствуй, Дай мне той мази… суставы крутит, ночью и не спала вовсе.
Я потянулась рукой к полке. Нащупала баночку с грубоватой крышкой, поцарапанной у края. Не ошибёшься — мазь из корня живокоста.
— Возьми, Грета, — сказала я. — Втирай понемногу, буквально по две капли.
— Спасибо тебе, голубушка. Кудесница ты наша… — пробормотала она, но монеты положила на прилавок так, чтобы не дотронуться до моих пальцев.
Как только Грета вышла за дверь, бабушка громко фыркнула:
— Ишь, без тебя и шагу ступить не может, а всё боится коснуться, будто к прокажённой за помощью пришла.
Я лишь пожала плечами. Для меня это было привычное дело.
Не успела дверь закрыться, как у входа раздался грохот: сосед Яков опять сцепился с Гретой.
— Смотри, куда прёшь, старая ведьма! — взревел он так, будто ему сапогом прямо на мозоль наступили.
— Сам ты чурбан косорукий! — визжала Грета. — Разложил свои оглобли поперёк двора, ноги переломать можно, а теперь ещё и орёшь!
Бабушка зацокала языком:
— Пёс безголовый! Дожил до седых волос, а всё с соседкой собачится…
А я прислушалась. В голосе Якова я слышала не то, что остальные.
— Он не сердится на неё, — сказала я тихо. — Ты сама послушай… когда имя её произносит, голос его мягче становится. Даже дыхание другое. Он злится на себя, бабушка, а не на неё.
Бабушка застыла, поворачиваясь ко мне. В её ворчании вдруг прозвучало удивление.
— Ну и слух у тебя, Айлинушка. Не у каждого зрячего глаз такой зоркий, как у тебя ухо.
Я опустила ладони на стол, чувствуя шероховатость дерева.
— Иногда слышу больше, чем надо, — прошептала я.
И воспоминание накрыло меня, как волна.
…Я очнулась в непроглядной тьме. Веки не открывались, будто их склеили. Я ощупала лицо — пальцы наткнулись на грубую ткань повязки.
— Бабушка?.. — сиплый голос сорвался и я закашлялась, пытаясь проглотить горечь во рту. В горле всё ещё стоял привкус гари.
Я замерла, вслушиваясь: вокруг стояла тишина — тяжёлая, глухая, как сама ночь. Сердце бухало в висках, а в груди поднималась паника.
— Бабушка! — позвала я громче, и от собственного хрипа стало только страшнее.
Вместо ответа пришла боль. Глаза горели под повязкой, словно их снова коснулся огонь. Я поднесла руку, пытаясь сорвать ткань, но бабушкины ладони мягко, но крепко но крепко сжали мои пальцы, останавливая.
— Тише, дитятко… тише, Айлинушка, — шептала она, гладя меня по волосам. — Жива. Ты жива, и это главное.
Горло жгло от дыма, которым я надышалась, а бабушка всё повторяла одно и то же, будто молитву: «Жива».
И тут я услышала другое. Сквозь тонкую стену, в соседней комнате. Уверенный мужской голос объяснял: