— Глаза… обожжены. Она больше не увидит.
А в ответ — женский, сдержанный голос ответил:
— Бедное дитя… и всё из-за артефакта…
Я не знала этот голос, но хотелось кричать, что не артефакт во всём виноват, а вредный мальчишка, который обещал не играться с Оком Хранителя, а сам…. И вновь я была там, среди криков и треска огня. В голове всё ещё слышался голос мальчишки, которого я пыталась вытащить из пламени.
— Госпожа Фаргрим, — тихо сказал лекарь, — не корите себя. Судьба распорядилась так.
Она замолчала, но я уловила, как дрогнуло её дыхание. И в нём было всё: жалость ко мне, ужас за сына, облегчение, что он жив… и тихая радость. Радость оттого, что на кровати в соседней комнате лежит не сын и наследник, а всего лишь чужая девчонка из бедной семьи.
Я вжалась лицом в бабушкину ладонь и только тогда окончательно поняла: я ничего не вижу. И больше никогда не увижу.
Дорогие читатели, вышла ещё одна книга в рамках литмоба!
Наталисс
Проблемная жена-попаданка для ректора
Глава 2
Айлин
Воспоминание о том дне ещё долго не отпускало меня. Иногда я ловила себя на том, что пальцы ищут повязку на глазах. Но жизнь брала своё: работа ждала, и люди нуждались в травах.
В этот час в аптекарской лавке царила тишина. От полок тянуло сушёными травами: горчил зверобой, шиповник отдавал лёгкой кислинкой, мята щекотала нос прохладным ароматом. Печь тихо потрескивала, источая ровный жар — бабушка с утра разожгла её, чтобы поставить томиться травы в горшках для новых настоев. Воздух был чуть сладковатым, с примесью чабреца — он сушился у печи, только недавно собранный. Его всегда срезали в пору цветения, когда аромат становился особенно насыщенным, а сила в стеблях и цветках — наибольшей.
Я сидела у приоткрытого окна, впуская в лавку тёплый летний воздух. С улицы доносились голоса и гул телег, запахи свежего хлеба, конского пота и нагретого камня. По булыжной мостовой гулко катили колёса — торговцы возвращались с рынка. Молочники уже давно распродали свой товар и теперь везли домой пустые бочонки. Женщины тащили в корзинах сырные головки, ещё пахнущие сывороткой. Рыбаки шли налегке, плетёные лукошки глухо стукались друг о друга, когда они переговаривались на ходу. Крупную рыбу у них давно разобрали, а в корзинах осталась лишь речная мелочь. Хозяйки такую брать не любили, вот и тащили рыбаки домой — на уху для своих.
С площади доносился звонкий ритм молота — кузнец правил подкову, и каждое его движение будто задавало пульс всему городку. Где-то на перекрёстке мальчишки смеялись, гоняя обруч. А лавка в этот час оставалась словно остров тишины посреди утреннего моря голосов и звуков.
Дверь тихо скрипнула, и следом раздалось звонкое цоканье каблучков. Девичьи шаги я различила без труда, но окончательно сомнения рассеял запах: тонкий жасмин, перебитый густой и приторной розовой водой. Я едва удержалась, чтобы не поморщиться.
Каждый раз, вдыхая этот аромат, я думала одно и то же: зачем портить эссенцию нежного жасмина, забивая его тяжёлым запахом розы? Но сама хозяйка духов только гордилась — хвасталась, как настояла, чтобы мастера добавили розовую эссенцию. «Слишком уж слабый был запах», — говорила она. И ещё смеялась, что сумела «скрутить парфюмеров в бараний рог», заставив сделать так, как ей хотелось. Теперь, мол, у неё «уникальные духи, каких больше ни у кого нет».
— Доброе утро, Айлин, — раздался мелодичный, нарочито ласковый голос.
Я невольно улыбнулась уголком губ. Ну конечно, кто же ещё. Лисандра всегда входила в помещение звонко цокая каблучками и оставляя за собой стойкий запах тех самых «уникальных» духов.
— Как поживает моя любимая красавица? — протянула с притворной нежностью дочь старосты, любимица публики и гордость семьи.
Отец Лисандры был зажиточным купцом и держал ключи от города, мать — из старого, хоть и обедневшего дворянского рода. Для самой Лисандры это значило одно: в жилах её течёт «древняя кровь», а за спиной стоит богатство. А значит, она выше прочих лавочников и ремесленников и достойна большего в этой жизни.
— Мне нужен крем для лица, — сказала она, нетерпеливо постукивая ногтем по прилавку. Звон этот всегда резал слух, словно она и вправду подчеркивала: «поторопись», «не задерживай меня», «служи мне быстрее». — Тот, что твоя бабка мешает с миндальным маслом.