— И что же мне делать? — спросил я.
— Не знаю, — сказала Ксюша и погладила меня по голове, — пойдем, полежим еще в постельке, горемычный ты мой. Если ты куда-то исчезнешь, то равновесие сохранится еще на шесть лет, пока снова не окажется кто-то, кого поставят балансировать на выборе власти. Не ты, так другой. Незаменимых людей у нас нет, — она зевнула и прикрыла глаза.
Я лежал с ней рядом, обнимал ее, целовал, а в голове роем носились мысли о том, как мне избежать участия в самых демократических в мире выборах.
Мы лежали с тобой в постели
На исходе цветущего мая,
С юга птички в поля прилетели
И кино шло о гибели майя.
— Почему же на мне свет клином сошелся? — подумал я. — Я же не избранник судьбы, а простой экспериментатор, правда, сунувший нос в ту сферу, в которую простым смертным совать не пристало. То ли я в параллельной реальности, то ли я в действительном будущем, но мне совершенно расхотелось быть в будущем, потому что это будущее безрадостно, особенно в нашей стране, где любой человек, получивший власть, старается эту власть приватизировать на всю оставшуюся жизнь. Чего далеко ходить? Вон, во всю Ивановскую ругаем белорусов, то есть их президента, который уже собирается власть передавать по наследству, а сами недалеко от них ушли. Тандем придумали. Поэтому мы и находимся в постоянном застое. Даже революция это тот же застой, сопровождающийся поднятием на поверхность дерьма с самого дна.
Нам ничего не нужно для хорошей жизни. Нам нужно сделать неразменную статью в Конституции, которую никто не сможет изменить: "Запрещено одному человеку два раза занимать одну и ту же должность" или "Запрещено одному человеку занимать должность более двух сроков". И все. Никаких там "подряд". Два срока отработал, спасибо, до свиданья, вот тебе гарантии, иди, пиши мемуары, можешь работать советником, спецпосланником или спецпредствителем, тебе почет и уважение, но если ты еще раз попытаешься пробраться на высшую должность, то это будет расцениваться как попытка государственного переворота со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Глава 34
Я потихоньку убрал со своей груди руку Бонасьёвой, встал, оделся и потихоньку пошел к себе.
Сломанная и вывороченная дверь сама по себе является охранным сигналом о том, что здесь уже побывали те, кому законом разрешено входить в любое время, проверять документы у всех, кто здесь находится и требовать информацию, которая им нужна.
Возможно, что за выломанной дверью никого нет, а, возможно, там сидит засада с дубинками и ждет любопытной рожи, чтобы навалять ей так, чтобы раз и навсегда отбить любопытство или вылечить от глубоко сидевшей клептомании, тянувшей человека стянуть то, что плохо лежит. Надо же, тянет человека стянуть. Как-то простонародно получается. Нужно несколько умнее сказать, типа: вызывает непреодолимое желание присвоить себе чужую вещь. Вот как.
— Карл Глебович, а Карл Глебович, — послышался от дверей голос Бонасьёва.
Я вышел к дверям.
— Карл Глебович, — начал говорить доверительно он, — ты уж не подведи нас с Ксюшей под монастырь. Она от белых шпионит за тобой, а я от бурых. Нас ведь сразу цикуту заставят пить, чтобы, значит, все было тихо и ладно, и чтобы кривая преступности вверх не лезла. Сам понимаешь, преступники руками и ногами отбиваются от тех преступлений, которые совершают гвардейцы. Вот и получается, что преступников, мало, а преступлений много. Поэтому и садят их сразу на пожизненно. Пока они в тюрьме сидят, им еще преступления подкидывают, а они сознаются. Получается, что за общество сидят. А власти они без греха, как жена у Цезаря.
— У какого Цезаря? — не понял я.
— А хрен его знает, у какого, — просто сказал Бонасьёв, — у нас их два, поди, разбери, у какого из них.
— Разберемся, — сказал я и проводил взглядом уходящего Бонасьёва.
Нужно разбираться с ситуацией. Я подсел к столу с компьютером. Компьютер продолжал работать. На мониторе все так же была заставка единого федерального канала. Ткнул на эмблему с бурым медведем. Открылся новостной канал с диктором в форме бурогвардейцев.