— Не обращай внимания на эти детские болезни национализма в условиях демократии. Все устаканится и придет в норму, — успокоил я соседа. — А ты не думал о том, что ты можешь оказать влияние на наше будущее?
— Кого-нибудь пришибить, чтобы не пакостил и скрыться от ответственности? — спросил мой собеседник. — Так ведь свято место пусто не бывает. Время требует лидера, и лидер этот придет. Уберем Гитлера — придет Гитлеряка, Гитлеренко или Гитлеридзе.
— Ты что-то имеешь против украинцев и грузин? — спросил я, удивленный производными от фамилии фюрера фашистов.
— Да нет, так, к слову пришлось, — улыбнулся Миша. — вспомнил Гитлера и тут же на память пришел Степан Бандера и немецкий орден царицы Тамары для награждения грузин. Будущее изменить нельзя. Не человек делает историю, а история делает человека. В сороковые годы Всемирная история была беременна большой войной, потому что предыдущая война не разрешила все противоречия, а оставила обиженными многие народы и страны, испытывающие лишения на фоне жирующих стран. Все нарывы лечатся хирургическим путем. Окажись Гитлер пацифистом, он закончил бы свои дни в концлагере, а дранг нах остен проводил бы другой фюрер. И вместо Сталина пришел бы другой руководитель, который бы оказался рядом. Вот он-то делал историю. История стала поворачивать русских к демократии, а Сталин железной рукой и кровавыми методами, как товарищ Троцкий, загнал всю Россию в счастливую страну законченного социализма. Кто его знает, может быть, другой лидер был бы более кровавым и жестоким. Не было бы войны с фашистами, точно такое количество советских граждан погибло бы в лагерях НКВД, а не полях сражений. Если записано, что потери СССР в сороковые годы должны равняться примерно тридцати миллионам, то так бы оно и было. Постреляли бы всех или закопали в шахтах и каналах.
— Да и его бы любили больше, чем товарища Сталина, — вздохнул я, — народ заслужил свое правительство и народ плакал, когда Сталин умер. С таким народом историю не сделаешь и вперед его не поведешь. На пулеметы повести можно, а вот в будущее нельзя, он это будущее либо разворует, либо изгадит.
Миша смотрел на меня и согласно кивал головой. И я говорил и сам не верил себе, хотя, объективно, я был прав. Еще в детские годы я слышал разговор двух инженеров с нашего завода химических удобрений о выезде директора предприятия на осмотр садоводческих хозяйств от завода.
Директор посмотрел на всю благодать, на аккуратные домики, построенные из добротных материалов, хотя в свободной продаже таких материалов не было, а были они только на заводе, плюнул, выматерился, сел в машину и спросил сам себя:
— Если всех пересадить за воровство, то кто на заводе работать будет?
— Вот видишь, даже ты подтверждаешь, что не лидер ведет народ, а народ ведет лидера, вернее, лидер плывет в гуще народной, — сказал Миша, — а все философские рассуждения сводятся к тому, что каждой эпохе нужен свой лидер и этот лидер продолжает историю так, как это прописано свыше. На самом деле это не так.
— Пусть будет так, что лидер уловил направление исторического движения и повел народ по предписанному кем-то пути, — согласился я, — но он повел его туда, куда хотел сам народ и поэтому он пошел за ним. Пусть те, кто хотел идти за ним, были немногочисленны, зато остальных он железной рукой пригласил следовать за собой. И они были вынуждены пойти. А ведь он мог обойтись и без насилия, если бы знал, чем кончится та или иная утопия.
— Кто из нас знает, что будет с нами завтра, — с какой-то обреченностью произнес мой сосед.
— Мы знаем, — сказал я, — и если мы возглавим это движение, то все будет совсем не так, как это есть сегодня.
— То есть, как это мы возглавим, — не понял Миша, — кто же нас пустит во власть?
— А нам и не нужно прорываться, — улыбнулся я, — мы встанем у истоков этой власти. Поэтому, давай, рассказывай, что ты знаешь о прежнем жильце этой комнаты.
Глава 46
— Я ничего не могу сказать о нем, — сказал Миша, — но наши с ним разговоры очень похожи на те, которых мы сейчас с тобой говорим. Он так же считал, что любое движение лучше возглавить, нежели тратить силы на борьбу с ним. Он все время говорил: если пьянку нельзя предотвратить, то ее нужно возглавить. Погоди, — говорил он мне, — вы еще обо мне услышите. Если не услышите, то я напомню вам о себе.
— И до сих пор не напоминал? — спросил я.