— Садись, мил человек, — сказал старик, — в ногах правды нет. Ее вообще нигде нет. А тебя за что сюда?
— Да ни за что, дед, — сказал я.
— Уголовный значит, — согласился дед, — уголовных завсегда ни за что сажают.
— Не уголовный я, а вот за что здесь, не знаю, — сказал я.
— Тогда, значит, политический, — подытожил старик, — над учителем смеялся?
— Да не смеялся я ни над кем, — начал я злиться, — просто песню не пел, а меня деваха одна за это и заложила.
— Все правильно, — сказал мой сокамерник или, вернее, сообезьянник, — без патриотов нынче ни шагу. Вас распусти, так вы все переломаете тут, революций всяких наделаете, а мы живем спокойно, размеренно.
— Глядя на тебя, вряд ли можно сказать, что вы живете хорошо, — ухмыльнулся я.
— А ты не ухмыляйся, — обиделся старик, — у нас каждый живет в своем мире и каждый считает, что он живет хорошо.
— Это вас тандем научил так говорить? — съязвил я.
— Какой тандем? — удивился старик, — у нас никаких тандемов нет.
— Как нет тандема, — удивился я в свою очередь, — а памятник кому?
— Как это кому, — напыжился старик, — президенту нашему, который страну вывел из тупика и сохранил ее в целостности. А ты откуда такой, если такие дурацкие вопросы задаешь?
— Да, как тебе сказать, — замялся я, — все равно ты не поверишь в то, что бы я тебе не сказал.
— Почему не поверю, — улыбнулся сокамерник, — я во все верю, такой вот я, Фома верующий.
— И в Бога веруешь? — спросил я.
— Ну, не так чтобы верую, но существование Его не отрицаю, — сказал старик. — У нас вообще свобода вероисповедания. Давай, рассказывай, кто ты такой и чего здесь делаешь.
— Понятно, — подумал я, — мужичок этот обыкновенный агент-наседка, которую подсаживают к задержанным или задержанного подсаживают к нему, чтобы выяснить о задержанном всю подноготную. Так, во всяком случае, учили нас криминальные семинары, — но так я только подумал, а сокамернику сказал совсем другое:
— А кто ты такой, чтобы я перед тобой исповедовался?
— А действительно, кто я такой? — согласился мужичок. — Слово — серебро, молчание — золото. Давай, помолчим, может, кто кусок золота нам в камеру подкинет.
И мы замолчали. Молчали минут десять. Первым не выдержал я. Я ничего не знал. Мужик знал все. Так кто первым должен заговорить?
— Слушай, — сказал я собрату по камере, — может, ты мне сначала чего расскажешь, а я потом, по ходу дела чего-то и расскажу?
— Ну, давай, — согласился он, — только чего ж тебе рассказать-то?
— Расскажи про Великого учителя и Лидера нации, — попросил я. — Расскажи, как он умудрился покончить с тандемом?
Глава 60
— Чего ж тебе рассказать-то о нем, — задумался сокамерник, — пожалуй, расскажу о нем с самого начала.
Как я понял, у тебя в памяти остался тандем, а потом у тебя как будто память отшибло. Бывает. В те времена, о которых говоришь, и я был рысаком. Семья была. Жилье. Работа. Ходил каждое тридцать первое число на площадь, все боролся за то, чтобы 31-я статья Конституции была статьей прямого действия. И каждое тридцать первое число мы получали палкой по башке. Надо сказать спасибо тандему, что это они через своих "космонавтов" с дубинами втолковали нам простую истину — мы должны крепко объединиться, чтобы партия медведей не получила большинства. И мы это сделали.
Вряд ли ты что-то знаешь о тех выборах в Государственную Думу. Наша демократическая коалиция прошла в Думу и имела одинаковое количество голосов с партией медведей, потому что первым лицом в нашем списке был Великий учитель и Лидер нации, хотя он тогда и не имел такого пышного звания.
— Он что, бросил свою партию медведей и присоединился к вам? — удивился я.
— Подожди, — сказал мужичок, — тот, кого ты имеешь в виду это не Великий учитель. Это могильщик Великого учителя, но у него ничего не получится.
— Чего-то я ничего не понимаю? — признался я.
— Не понимаешь, так сиди и молчи и не сбивай меня с панталыку, — сказал мужичок. — Тот, о ком ты говоришь, это не Великий учитель, хотя и хотел им быть. Он подписал себе непопулярность тем, что дважды судил за одно и то же дело известного олигарха.
— Ну, это-то я помню, там еще судья был со смешной фамилией, кажется Щемякин, вот он и засудил этого олигарха, — сказал я. — Они еще тогда хитрую вещь сделали, чтобы американов развести на ратификацию договора об ограничении атомного оружия. Передвинули чтение приговора на время после американской ратификации. И американцы остались в больших дураках, а ведь могли бы и не ратифицировать этот договор, если бы знали, какой приговор вынесут олигарху.