Он крепко взялся руками за ближайший гобелен, обхватил его край ногами и стремительно, как бронзовая гирька, соскользнул на простор полированного пола. Величественные колонны потрясли Кельмомаса — по крайней мере, так он притворился понарошку, для красоты своего героического подвига. Смеясь, он взобрался по ступеням к огромному трону из слоновой кости и золота, с которого отец возвещал свои грозные повеления всему обитаемому миру.
— Шпионы, а шпионы, где вы? — прошептал он себе под нос. Ну, скоро они уже появятся?
Он не может ждать!
Кельмомас вскарабкался на жесткое сиденье трона, посидел, болтая ногами, в надежде, что вдруг в него хлынет абсолютное могущество, и заскучал, когда оно не пришло. Над головой тоскливо пищал одинокий воробышек, попавший в сеть: «Чирик-чирик-чирик». Кельмомас выгнул шею назад и вверх и увидел тень птички. Тень то и дело начинала биться, и звук был такой, как будто чешется задней лапой собака. Снаружи безмолвно мерцали звезды.
Кельмомасу захотелось найти камень, но у него был только вертел.
Мир, в котором пребывал Кельмомас, во многом отличался от мира, в котором находились остальные. Ему не нужен был и тайный голос, чтобы это понимать. Кельмомас умел больше слышать, больше видеть, больше знал — всё больше, чем кто угодно, за исключением отца, ну и разве что дяди. Взять, например, чувство запаха…
Кельмомас слез с трона, покинул остатки ауры своей матери и потопал вниз по ступенькам к площадке для аудиенций. Запах дяди, шрайи, он мог узнать довольно легко, но второй, незнакомый запах был резким от непривычности. Кельмомас присел на корточки, приблизил лицо к следам испарившейся мочи — нечеткому пятну грязи в сиянии лунного света.
Принц глубоко вдохнул зловоние матриарха. Этот запах увлекал, он многое мог поведать, как те мелочи, которые уводят очень глубоко.
Потом Кельмомас встал, развернулся и одним легким прыжком без усилий взлетел на ступеньку, ведущую к возвышению, где стоял трон. Выйдя на балкон, он вгляделся в посеребренные луной дали Менеанорского моря.
В ночном море было нечто зловещее, невидимое волнение, черные завитки рокочущего прибоя, шипящая, лишенная солнечного света темнота. Только во тьме можно в полной мере ощутить всю его неуловимую опасность. Огромное. Непостижимое. Умиротворяющее. Все движения его подернуты пенящейся дымкой. Смерть в нем — падение в неведомое и невидимое.
Тонет человек всегда во тьме, даже когда воды пронизаны солнцем.
Юный принц перепрыгнул через парапет.
О колдовских преградах он мог не беспокоиться. Их он видел достаточно легко. А стражников-Столпов, бесконечно меряющих шагами залы Андиаминских Высот, он слышал еще из-за угла. Если они его и поймают — такое еще случалось, несмотря на годы, которые он совершенствовался в своей игре, — то его ждет, самое большее, выволочка от мамы.
Эотийская гвардия — это совсем иное. Эти пережитки старой Икурейской династии охраняли территории позади Священного дворца — «Императорские земли». На близком расстоянии они его узнают — когда осветят факелом. Сложность состояла в том, что их лучники отличались необыкновенным искусством и числом были велики. Каждое лето Коифус Саубон, один из двух экзальт-генералов отца, проводил по всему Среднему Северу на собственные средства состязания лучников, где призеры награждались кошелем с деньгами, а победителям даровалась должность стражника. Если не считать галеотских агмундров, в Трех Морях они были самыми прославленными лучниками. И если риск быть пронзенным стрелой, как куропатка или набитая соломой мишень, Кельмомаса вдохновлял, то сама такая возможность его не прельщала.
Непросто разделить — риск и возможность.
Перебираясь с одной крыши на другую, принц спустился по фасаду Андиаминских Высот, обращенному к морю, стараясь ужом проползать только по внутренним углам и пилястрам, где благодаря архитектуре и удачному стечению обстоятельств скопились глубокие тени. Животом он по-змеиному прижимался к стене. Наливавшихся светом окон он старался избегать.
Всю дорогу он боролся с дикой ухмылкой.
Но как было не ликовать? Ему постоянно удавалось проскочить мимо одиночных стражников, прокрасться на кончиках пальцев рук и ног, не издав ни звука. Под покровительством темноты он проскальзывал со зловещей ловкостью, которую некому было увидеть и оценить. Он смотрел на них, на этих людей, от которых улизнул, разглядывал очертания их доспехов в лунном свете, и всю дорогу его распирало злорадное ликование. «А вот он я! — мысленно хихикал он. — Я тут, в темноте, прямо за тобой!»