Когда Мимара в третий раз спросила, что случилось, он подумал, что ненавидит юность. Гладкие лица и гибкие тела. И всегдашнее невежество. Он представлял себе, как они носятся по этим проклятым пещерам, а он в состоянии лишь ковылять следом. Жалкие напыщенные ничтожества, с темными волосами и словарем в сотню слов. Сосунки!
— Хуппа! — однажды крикнул ему Сомандутта. Этим словом они обычно подгоняли мулов. — Хуппа-хуппа! Не бывают кости такими тяжелыми!
— А дураки — такими дремучими! — отрезал он в ответ. Неприятны были не столько слова, сколько общий смех, с которым их восприняли. Ахкеймион взглядом заставил Мимару опустить укоризненные глаза и почувствовал тщеславное удовлетворение от победы в этом вздорном соперничестве характеров. Мысль о том, что будет, если он заболеет, вызвала у него мимолетную вспышку страха.
На глазах у всех, не оставалось ничего иного, как быстро собрать пожитки. Он напомнил себе, что грязные жизненные соки — самые медлительные и, как утверждали древние кенейские рабы-ученые, чтобы избавиться от них, надо больше ходить. Он мысленно выбранил себя за то, что закряхтел, водружая на спину поклажу.
Неудивительно, что настроение его постепенно смягчилось, по мере того как от сосредоточенного темпа, который взяла экспедиция, разогревались мышцы. Сначала он старался припомнить, что знал Сесватха о Кил-Ауджасе, чтобы мысленно начертить перед глазами карту. Но самое большее, ему удалось, лишь смутное ощущение бесконечных уровней, где основание горы было изрыто нимильными шахтами, а общие земли и жилища поднимались до самого кратера Энаратиола. Ахкеймион словно чувствовал, как опустевшие помещения Дворца, подобно корням, пронизывают сокрытые в камне пространства: все здания, которые можно найти в крупных человеческих городах, от зернохранилищ до казарм, от убогих лачуг до храмов, громоздились друг на друга, разместившись в тесных внутренностях горы. Но ничего определенного из этих картин он извлечь не мог — по крайней мере, такого, что могло бы пригодиться им в путешествии. Даже во времена Сесватхи Кил-Ауджас был почти заброшен и мало оставалось нелюдей, которые могли не заблудиться в дальних пределах Дворца. Самое большее, волшебник мог утверждать, что Клирик, судя по всему, ведет их правильно. Пока они не сворачивают с дорог, пересекающих эти огромные расселины, они приближаются к северным вратам Дворца. Уже неплохо…
До поры до времени.
Но не одна стража миновала, пока закончилась последняя расселина, сомкнувшись над ними, как две сложенные ладони. Пройдя еще один коридор с историческими фризами, служившими обрамлением для других, более глубоких изображений, экспедиция вышла в просторную залу, стены которой уходили так далеко вверх, что туда не доходил ни его свет, ни свет Клирика, отчего казалось, что экспедиция движется по воздуху, вися в пустоте. Съеживаясь от мрака окружающей бездны, охотники жались теснее, так что постоянно натыкались друг на друга. Даже Мимара шла, прижавшись щекой к руке Ахкеймиона. Не проходило минуты, чтобы кто-то не ругнулся на мула или человека. Лишних слов не тратили. Тот, кто выкрикивал какие-то слова, затихал от эха собственного голоса, который возвращался неузнаваемым, словно чужой.
Хотя и Ахкеймиона тревожила чернота, он испытывал облегчение. Впервые с того момента, как они прошли Волчьи Врата, он понимал, где именно в запутанных лабиринтах Энаратиола они находятся. Это наверняка было Хранилище, где нелюди складывали своих мертвых на полки, будто свитки. А значит, экспедиция не просто прошла почти половину пути, но, что еще важнее, Клирик на самом деле помнит дорогу через разрушенный Дворец.
Очень долго в окружающей темноте было ничего не разобрать. В воздухе, доходя до колен, витала белая, как мел, пыль, так что, казалось, они идут по пустыне в каком-то лишенном солнца мире. Однажды Клирик резко остановил их, только клацнули доспехи, и несколько секунд вся экспедиция стояла и прислушивалась к жесткой, как железо, тишине… К звуку гробницы, по которой они шли.
Появление под ногами костей вызвало больше любопытство, чем тревогу — поначалу. Черепа были настолько древними, что разлетались под каблуками пчелиным роем, а кости распрямлялись, как бумага. Целые кипы костей возникали тут и там, как обломки кораблекрушения, выброшенные на берег волнами древнего, высохшего ныне моря, но через некоторое время пол уже был густо ими усыпан. Монотонный звук тяжелых шагов превратился в шорох и треск, словно люди поддавали ногами сухие листья. Битва прошла давным-давно, и жертвы ее были велики. Вскоре отовсюду доносилось бормотание молитв, широко раскрытые глаза искали подтверждения своим страхам. Сарл смеялся, как он делал всегда, как только чувствовал, что его «мальчиков» одолевает тревога, но эхо, возвращавшееся из черноты, звучало столь зловеще, что он стал таким же настороженным и бледным, как остальные.