Он верил Мимаре. Она не по доброй воле была рабыней. Больше всего она напоминала ему скюльвендов, сильных духом, но измученных до неузнаваемости. И как она похожа на свою мать…
Именно такую рабыню и должен был подослать к нему Келлхус. Отчасти загадку. Отчасти дурманящий наркотик.
Такую, которую Друз Ахкеймион мог бы полюбить.
— Ты знала, что я присутствовал при его первом явлении в Трех Морях? — сказал он, нарушая тишину темного леса и шуршания огня. — Он был всего-навсего какой-то нищий, который заявлял, что в нем течет королевская кровь — и в товарищах у него был скюльвенд, ни больше ни меньше! Я все видел с самого начала. Это мою спину он сломал, взбираясь к вершине абсолютной власти.
Он потер нос, глубоко вздохнул, словно готовясь нырнуть в воду. Его всегда поражало, какими странными бывают причуды и страхи тела.
— Келлхус, — сказал он, выговаривая имя как когда-то, по-дружески и с доверительной иронией. — Мой ученик… Мой друг… Мой пророк… Он украл у меня жену… Мое утро.
Он бросил на нее взгляд, приглашая говорить, но она молчала и ерзала, словно никак не могла усесться. Она лишь сглотнула слюну, не разжимая губ.
— Только одно, — продолжил он, и голос получался неровным от противоречивых страстей. — Только одно я унес с собой из прежней жизни, и это лишь простой вопрос: кто такой Анасуримбор Келлхус? Кто он?
Ахкеймион смотрел на угли костра, пульсировавшие у подножия почерневшего леса, и молчал, честно предоставляя Мимаре возможность ответить — по крайней мере, так он себе сказал. На самом деле от одной мысли, что сейчас раздастся ее голос, ему хотелось поморщиться. Его рассказ, по сути, превратился в исповедь.
— Ответ на этот вопрос всем известен, — отважилась сказать она, с деликатностью, которая подтвердила его опасения. — Он — аспект-император.
Что еще она могла сказать. Даже если бы она не была приемной дочерью Келлхуса, она сказала бы в точности то же самое. Они, верующие, хотят, чтобы все было просто. «Существует то, что существует!» — кричат они, презрительно отрицая, что могут существовать другие глаза, другие истины, не замечая собственной вопиющей самонадеянности. «Сказано то, что сказано» — это говорится с убежденностью, в которой нет искренности. Они высмеивали вопросы, опасаясь выдать свое невежество. И после этого осмеливались называть себя «мыслящими свободно».
Такова непоколебимая привычка человека. Она и приковывала их к аспект-императору.
Он медленно и твердо покачал головой.
— Самый важный вопрос, который можно задать любому человеку, любому ребенку, — это вопрос его происхождения. Только зная, чем человек был, можно попытаться сказать, чем он будет. — Ахкеймион помолчал, остановившись по старой привычке задумываться. Как легко было уйти в привычную колею, не разговаривать, а декламировать. Но какими бы расплывчатыми ни были его обобщения, они всегда норовили погрязнуть в раздражающих мелочах, которых он неосознанно старался избежать. Он вечно стремился уклоняться от удара и все время расшибал себе голову в кровь.
— Но все знают ответ на этот вопрос, — сказала она все с той же осторожностью. — Келлхус — Сын Неба.
«А кто же еще?» — вопрошали ее разгоревшиеся глаза.
— И тем не менее он из плоти и крови, рожденный отцовским семенем и материнской утробой. Его воспитывали. Учили. Отправили в мир… — Он поднял брови, как будто произносил некие крайне важные истины, которыми постоянно пренебрегают. — Расскажи мне, где это все случилось? Где?
Кажется, он впервые заметил в ее взгляде сомнение.
— Говорят, что он был принцем, — начала она, — что он из Атрит….
— Он не из Атритау, — резко перебил Ахкеймион. — Это я знаю доподлинно, от мертвого.
Скюльвенд. Найюр урс Скиоата. Как всегда, Ахкеймиону на ум опять пришли слова этого человека: «Каждое мгновение они сражаются с обстоятельствами, каждым дыханием завоевывают мир! Они ходят между нами, как мы ходим в окружении собак. Мы воем, когда они бросают нам кости, скулим и тявкаем, когда они поднимают руку… Они заставляют нас любить себя! Заставляют любить себя!»