Именно поэтому столь важен был Сакарп, а не ради его знаменитой Кладовой Хор, как думали многие. Потому-то и казнили Людей Ордалии, чтобы жили птицы. Если для подчинения других наций использовался жесткий кнут императорской власти, то к людям, которые называли себя «хусверул», или «непокоренные», можно было подходить только с ласковой рукой. Военачальники Ордалии не могли себе позволить даже недели мятежа и неповиновения, не то что невыносимо долгих месяцев. Сакарп был гвоздем, на котором висело их будущее. После открытых советов, когда аспект-император удалялся приватно совещаться с двумя своими экзальт-генералами, королем Энатпанеи Саубоном и королем Конрии Пройасом, они часто обсуждали Сакарп и нрав его народа.
Так и было принято судьбоносное решение: препоручить юного короля Сакарпа Сорвила заботам двух старших сыновей аспект-императора, Моэнгхуса и Кайютаса.
— Когда он станет им братом, — объяснил своим старым друзьям его загадочное святейшество, — он и мне станет как сын.
Стук раздался всего через несколько мгновений после того, как слуги Сорвила закончили его одевать. Это был один-единственный удар, такой сильный, что задрожали петли. Молодой король обернулся и увидел, как дверь распахивается настежь. Вошли двое, даже взглядом не попросив разрешения войти; один был светловолосый и «с королевской костью», как говорили сакарпцы о высоких стройных мужчинах, а другой темный и мощного телосложения. Оба были одеты в доспехи Новой Империи, с длинными белыми накидками поверх кольчуги из нимиля. Вышитые золотом бивни поблескивали в приглушенных лучах утреннего солнца.
— Завтра явишься ко мне, — сказал на безупречном сакарпском светловолосый.
Он не спеша подошел к открытому ставню балкона, глянул на покоренный город, развернулся на каблуках. Рассвет коснулся его волос, превратив их в сияющий нимб.
— Значит, мы тебя везем…
Второй подхватил с подноса, где стояли остатки завтрака, полоску сала и отправил ее в рот. Он жевал и внимательно разглядывал Сорвила жестокими синими глазами, рассеянно вытирая подушечки пальцев о килт.
Сорвил знал, кто они — трудно было ошибиться, видя смертоносную силу одного и невозмутимое спокойствие второго. Этих молодых людей он смог бы, наверное, узнать и раньше, еще до того, как их отец захватил его город. Но Сорвила возмутила их манера и тон, и потому он ответил с холодным гневом господина, которого оскорбили его вассалы.
— На лошадей вы не похожи.
Моэнгхус рыкнул, что могло оказаться смехом, и что-то проговорил по-шейски своему высокому стройному брату. Кайютас фыркнул и усмехнулся. Оба глядели на Сорвила как на экзотическую зверушку, диковинку из какого-то нелепого уголка мира.
Может, он и впрямь был такой зверушкой.
Последовало неловкое молчание, которое с каждой секундой становилось все более гнетущим.
— Мой старший брат говорит, — сказал, наконец, Кайютас, словно очнувшись после этого краткого отступления от этикета, — это потому, что мы носим штаны.
— Что? — переспросил Сорвил, покраснев от замешательства и смущения.
— Поэтому мы не похожи на лошадей.
Сорвил невольно улыбнулся — и проиграл тем самым свою первую битву. Он это почувствовал, оно пробивалось сквозь смех двух братьев — удовольствие, и вовсе не от смешной штуки.
«Охотники, — мысленно сказал он себе, — их послали изловить мою душу».
Хуже всего было ночью, когда все тревоги дня сгущались в напряжение мышц съежившегося под холодными одеялами тела, и можно было дать волю скорби, не боясь, что кто-то увидит. Маленький. Одинокий. Чужак в отцовском доме. «Я король вдов и сирот», — думал он, а перед глазами у него проплывали лица погибших дружинников отца. Все нахлынуло вновь, картины и звуки, ужас, бессмысленные лихорадочные метания и суета. Ревели стоящие в дверях дети, в ярком пламени складывались внутрь дорогие сердцу дома, на улицах корчились тела конных князей.
«Я пленник в родной стране».
Но при всем отчаянии этих бессонных бдений, Сорвилу они давали своего рода передышку. Под тяжелым полотном, где можно было сжаться калачиком, была какая-то уверенность, ощущение того, что ненависть и горе — не навсегда. В эти минуты он ясно видел отца, слышал его неспешный низкий голос, так же отчетливо, как в те ночи, когда он делал вид, что спит, а отец приходил и садился у него в ногах, поговорить о покойной жене.