Картина третья. Социализм
Рассказ всегда казался мне игрой с реальностью: берется изолированный факт, намек, может быть, чья-то судьба, отражается в зеркале, кривом или магическом, и вырастает до вселенских размеров.
Но граница между игрой и жизнью размыта, и заклятье неразрывно связано с проклятьем(7), и никто не знает, какие силы вызовет из небытия исписанная бумага.
«Транспортировка».
Игра? Сюжет оживает, придуманные охранники врываются в кабинет, чудовищная машина, намеченная соавторами лишь контурно, достраивается сама и ликвидирует творцов, занимает весь предоставленный ей социальный объем… Это произошло.
В Отражении?
То, что слово — оружие, знали всегда, а наш век явил истинную силу его.
«Узкоколейка» — рассказ о естественности той Игры, в которой разрыв между реальным и номинальным поведением преодолевается вербальным воздействием.
Онтология информационно-управляемого общества теперь известна(8,9), но М. Веллер увидел следующую фазу развития: в мире «Узкоколейки» уже и информационное насилие утратило смысл.
Все, кого обманывают, знают истинное положение вещей. Абсурд, доведенный до абсурда.
Рабочие леспромхоза получают эрзац-деньги, на которые могут купить лишь эрзац-товар. Впрочем, производят они большей частью эрзац-древесину, так что Системе нельзя отказать в определенной справедливости.
Реализуй Литвиненко свою идею, сманеврируй он ресурсами, и колесо закрутилось бы быстрее. Но по-прежнему — вхолостую. Другой вопрос, что и построить узкоколейку не удалось — процесс, как всегда, оказался важнее результата, а Литвиненко, разумеется, потерял реальную власть.
Но и бригадиру дорожников она не досталась. Он в свою очередь получил Эрзац. Право распределять деньги, не обладающие покупательной способностью — достойная плата за дорогу в никуда.
Прозрачный символ игры в социализм.
Уже не сила, даже не тонкое информационное воздействие управляет нами.
Привычка к рабству.
Картина четвертая. Игра с огнем
«Каюров опустил в прорезь монету. Экран включился. Пространство понеслось назад. Самолеты уходили, сохраняя дистанцию. Он взялся за ручку управления, ловя ведущего в прицел. (…)…они подсекли его на горизонталях, очередь обрубила правую плоскость, горизонт закувыркался хаотично (…), они расстреляли его, заходя по очереди, как на полигоне, фонарь разлетелся, осколки рассекли скафандр, его сосуды лопнули, как у глубоководной рыбы, земля поднялась снизу и подхватила мягким всепрощающим поцелуем. И все погасло»(3).
Наши игры и игрушки такие, потому и мир, в котором преходится жить, такой. Везде памятники и могилы, и нам не дают забыть о времени двадцати миллионов смертей, и заставляют ждать повторения и едва ли не мечтать о нем.
Резко меняется темп и стиль повествования в момент начала «игры». Пытаясь сжечь нарисованный самолет, Каюров многократно расстреливает себя.
Конфликт между сознанием и подсознанием. В магическом лабиринте психики заключено множество фигур, обреченных быть тенями в мире вероятностей: не реализовавшиеся личности, не живущие, но существующие, они всегда противостоят осознающему себя. Развитие человека, то есть, самую жизнь, психоанализ связывает с этим противостоянием.
Получается, что умеренно-размеренный Каюров жил лишь тогда, когда умирал, заигравшись на тренажере.
Картина пятая. Шестидесятые
Две эпохи, разделенные столетием, «оттепель», очень относительная и просуществовавшая недолго.
О поколениях, вступивших в жизнь при мерцающих проблесках и оказавшихся в темноте, рассказ «Карьера в никуда».
«19 лет… я готов к трудностям и не боюсь их. Вы правы: жизнь отнюдь не гладка, есть и несправедливость, и пороки, недостатки, но разве борьба с ними — не достойный, не высший удел?»(3).
Начало хода маятника. Точный образ.
«23 года. А как-то все-таки странно: лучшие места получили совсем не самые способные и заметные из нас. Сколько обещающих юношей, блестящих умов, бьющих через край энергий — где ж они? влачат самые рядовые обязанности»(3).
Вновь «граница на замке», бататовая каша в иной социальной модификации. Антиотбор: квалифицированный труд достается лишь тем, кто с очевидностью не способен его выполнять. Как же иначе? Не то мир наполнится счастливыми людьми, которых не удержать в рабстве.